Древо поместья Хилл

Глава первая. 6 июня 1766 год. Начало

Годы бесплодных попыток высушили радость из брака Анны и Генри Хилл. В поместье, словно в склепе, царила тишина, нарушаемая лишь скрипом половиц и вздохами отчаяния Анны. Просторные залы требовали детского смеха, но рожали лишь пустоту.

Лекари, шарлатаны и святые отцы – все оказались бессильны. Горькие настойки вызывали лишь рвоту, припарки из трав – раздражение кожи, молитвы – лишь усиление чувства вины. Каждая капля надежды стекала, как кровь из раны, оставляя лишь зияющую дыру в душе Анны. Генри, некогда пылкий возлюбленный, превратился в бледную тень, его слова утешения звучали, как похоронный звон.

Слухи ползли по деревням, как гниль по дереву. Шептали о проклятии, о бесплодной земле, о том, что род Хилл вымрет, как последний уголек в очаге. Слова эти, как плети, хлестали Анну по лицу, сдирая кожу и обнажая кость. Поместье Хилл, ее дом, ее кровь, должно было исчезнуть? Нет, этого она не допустит. Никогда.

В бессонные ночи, корчась от боли и отчаяния, Анна вспоминала о старухе, живущей в самой глуши леса. О ней говорили с ужасом и благоговением. Шептали о сделках с тьмой, о проклятиях, от которых не спасут ни молитвы, ни святая вода. Но у Анны не осталось выбора. Лишь эта старая ведьма – её последний шанс.

Ужас сковывал ее, словно ледяная вода. Она, воспитанная в вере и приличиях, боялась даже подумать о том, чтобы переступить порог этого проклятого места. Но страх за род, страх перед забвением, был сильнее.

В один из июньских дней, когда дождь сек землю, как кнутом, Анна, закутавшись в дырявый плащ, отправилась в лес. Ветви хлестали ее по лицу, словно предостерегая, грязь чавкала под ногами, словно могильная земля. Наконец, сквозь переплетение деревьев, она увидела хижину. Кривая, покосившаяся, она казалась частью самого леса, прогнившей и зловонной.

Собрав в кулак остатки воли, Анна постучала. Стук разнесся по лесу, словно выстрел. Дверь отворилась медленно, с утробным стоном, обнажив черную пасть провала. На пороге стояла старуха. Лицо – как кора старого дерева, испещрено глубокими морщинами. Глаза – мутные, запавшие, смотрели сквозь нее, словно заглядывая в саму бездну. От неё несло запахом тлена и гнили.

– Чего пришла, мертвая душа? – прохрипела она, словно ворона, предвещающая беду.

– Я… прошу… помощи, – прошептала Анна, её зубы стучали от холода и ужаса.

Ведьма ухмыльнулась, обнажив гнилые пеньки зубов, и жестом пригласила Анну внутрь. В хижине смрад стоял такой, что Анна едва сдержала рвотный позыв. В полумраке виднелись развешанные пучки сушеных трав, связки костей и банки с мутной жижей.

Сквозь дрожь Анна рассказала о своем горе, о страхе перед бездетностью, о проклятии, тяготеющем над родом Хилл. Ведьма слушала молча, лишь изредка похрюкивая, словно свинья, роющаяся в грязи.

Закончив, Анна замерла в ожидании. Ведьма подошла к старому сундуку, покрытому плесенью, и выудила оттуда небольшой желудь. Он был иссиня-черным, словно пропитан кровью.

– Возьми, – прохрипела ведьма, протягивая желудь. – Посади его у поместья. Лей на него свою кровь и слезы. И род твой продолжится.

– Что взамен? – прошептала Анна, чувствуя, как смертельный холод сковывает ее сердце.

– Всему своя цена, дитя, – прошипела ведьма, её глаза сверкнули в полумраке. – И ты её заплатишь.

Анна взяла желудь, словно змею, и, не оглядываясь, выбежала из хижины. Дождь продолжал хлестать землю, словно смывая с нее грехи. Но Анна знала: кровь уже пролита, сделка заключена. И проклятие рода Хилл только начинается.

***

Покинув проклятую хижину, Анна бежала, не чувствуя ничего, кроме ледяного ужаса, разъедающего ее душу. Посадить. Остановить проклятие. Это было единственным, что имело значение.

В поместье, она, не переодеваясь, бросилась в сад, словно загнанный зверь. Ей нужно было спрятать эту чёрную мерзость. Здесь, в самом сердце, где, по ее ощущениям, должна была цвести жизнь. В том месте, где, по ее мнению, должно было начаться возрождение.

Она, не зная, где копать, просто упала на колени под ливнем, царапая землю огрубевшими от труда руками.

Когда яма была готова, Анна достала из кармана иссиня-черный желудь. Холодный и скользкий, он будто пульсировал в ее ладони, словно живое сердце. Она опустила его в землю.

И тут же, словно в ответ на ее безумный поступок, небо разверзлось. Не было постепенного затемнения, не было предупреждающего ветра. Гроза обрушилась мгновенно, с дикой яростью. Молния прочертила небо, как раскаленный нож, осветив двор поместья мертвенно-белым светом. Гром оглушил, заставив задрожать землю.

В этот миг Анна увидела. Невозможное. Земля вокруг желудя зашевелилась, задергалась, словно в агонии. Из ямы вырвался тонкий, черный росток, пронзая собой ливень.

Второй удар грома. Третий. Небо ярилось, выпускало молнии без остановки. Анна, обезумев, схватила горсть земли. В этот миг, в ней что-то надломилось. Она не молила, она выла, как раненый зверь, швыряя землю в прожорливую пасть ростка.

Анна упала на колени, не в силах оторвать взгляд от этой чудовищной метаморфозы. Под ней земля дрожала, будто от предсмертных судорог. Ливень превратился в водопад, но каплями не мог смыть ужас, засевший в душе.

В воздухе запахло сыростью, тленом и чем-то еще, чем-то таким, что заставляло кровь стынуть в жилах.

***

Беременность – это не радость, а гнойная рана, зияющая в теле Анны. Каждый толчок ребенка – это укол иглы, напоминание о цене, заплаченной за эту мимолетную надежду. Она не носит дитя, она вынашивает проклятие.

Древо… Это не дерево, а опухоль, разрастающаяся в сердце поместья. Его черные щупальца-ветви душат сад, высасывают жизнь из земли. Тень, которую оно отбрасывает, – это саван, которым оно укрывает все вокруг. Анна чувствует его присутствие, как удар ножа в спину, как ледяные пальцы на шее.

Генри… Он стал оболочкой. Пустой маской, за которой ничего нет. Его глаза – словно два осколка льда, не отражающие ничего, кроме тьмы, исходящей от древа. Он не видит, не слышит, не чувствует ничего, кроме его зова. Он – его раб.