Друг отца. Плата за свободу

глава 1

За спиной остался долгий путь из другого города, шумный вокзал с толпой пассажиров, впереди домашний уют и родители, которые всегда рады меня видеть.

— Остановите вон у того супермаркета, пожалуйста.

Водитель кивает, тормозит. Я прошу меня подождать. Сердце колотится, как ненормальное. Я сделала это: досрочная сдача, диплом на руках, готовое резюме для крутых работодателей, и никто не ждёт меня ещё неделю.

Представляю лицо мамы, когда я позвоню в дверь. Она откроет, увидит меня и... Ой, мамочки. Она или заплачет, или начнёт ругаться, что не предупредила. А папа сделает строгое лицо, а потом обнимет так, что рёбра затрещат.

Залетаю в супермаркет. Надо же с сюрпризом не только собой, но и чем-то вкусным. Беру корзинку и иду по рядам как автопилот: маме её любимый шоколад, папе дорогой кофе (он вечно покупает дешёвый, а этот обожает), фрукты, торт, игристое — ну как без этого. Корзинка превращается в полную тележку. Я довольно улыбаюсь.

Кассирша пробивает продукты, поглядывает на меня с лёгкой завистью. Наверное, думает: «Счастливая, праздновать будет». И правда счастливая.

Загружаю пакеты в такси. Водитель продолжает путь по намеченному ранее маршруту. Вот наш двор, вот скамейки, вот подъезд. Расплачиваюсь, вытаскиваю пакеты, заношу их в лифт. Нажимаю на кнопку с цифрой пять. Сердце уже не просто колотится, оно замирает в предвкушении.

Лифт останавливается. Двери открываются. Наш этаж. Знакомая дверь с облупившейся краской на стене рядом. Я ставлю пакеты, достаю ключи. Глубокий вдох. Улыбка до ушей.

Поворачиваю ключ. Толкаю дверь.

И замираю.

Запах.

Он бьёт в лицо, как пощёчина. Кислый, тяжёлый, тошнотворный. Пахнет перегаром, прокисшей едой, старым пеплом и ещё чем-то... несвежим.

— Мам? Пап? — голос выходит тихий, растерянный.

Я переступаю порог. Пакеты так и остаются стоять снаружи.

В прихожей темнота и беспорядок. Жму на выключатель и не могу поверить, что наша уютная квартира превратилась в... Куртки висят криво, одна съехала с вешалки и валяется на полу.

Я прохожу дальше, в зал.

И останавливаюсь, как вкопанная.

Здесь будто бомба взорвалась. Шторы задёрнуты, в комнате сумрачно и душно. На столе тарелки с остатками еды. Еда засохла так, что непонятно, что это было. Пепельница, полная доверху. Окурки торчат из неё, как частокол. Рядом пустые бутылки.

На полу крошки, какие-то тряпки, газеты. Пыль. Толстым слоем.

Я не дышу. Кажется, я вообще перестала существовать. Потому что этого не может быть. Это не наша квартира. Наша всегда была чистой, уютной, пахло маминой выпечкой и кофе. А здесь...

Из спальни доносится шорох. Шаркающие шаги.

Из двери выходит отец.

Я его сначала не узнаю. Человек в мятой майке, спортивных штанах, которые давно не видели стиральной машины. Небритый, опухший, с красными глазами. Волосы торчат в разные стороны. Он останавливается, смотрит на меня, и его лицо вытягивается.

— Геля? — голос хриплый, будто он не говорил неделю. — Ты... ты же через неделю...

— Сюрприз… — мой голос звучит чужим.

Папа сглатывает. Опускает глаза. И в этом движении столько вины, что меня накрывает ледяной волной.

— Пап. Что это? — я обвожу рукой комнату. — Что здесь происходит?

— Да так... — он отмахивается, но рука дрожит. — Бардак небольшой. Я сейчас уберу. Ты не думай, я просто... не ждал. Сейчас всё сделаю.

Он хочет пройти мимо меня, наверное, на кухню, но я ловлю его за руку.

— Где мама?

Папа замирает. И молчит.

Целую вечность. Секунд десять, наверное. Но для меня это вечность.

— Папа. — мой голос становится твёрже. — Где мама?

Он поднимает глаза. И я вижу в них такое... такую боль, что мне хочется закрыть глаза и заткнуть уши, лишь бы не слышать то, что он скажет.

— В больнице она, дочка.

У меня сердце падает в пятки. Прямо физически чувствую, как оно проваливается куда-то в живот.

— В какой больнице? Что случилось?

— Давление... сердце...

— Папа, — я сжимаю его руку. — Не ври. Пожалуйста. Просто скажи правду. Я приехала и хочу знать. Что с мамой?

Он садится прямо здесь, в зале, на край дивана, заваленного каким-то тряпьём. Трёт лицо ладонями. Долго. Потом тихо говорит:

— Инсульт у неё. Три недели назад.

У меня подкашиваются ноги, опираюсь о стену.

— Что?

— Бизнес рухнул, Геля. Всё... Всё пошло прахом. Долги, кредиторы, на меня заявление написали. Она не выдержала. Стресс. Давление скакнуло, и... — он замолкает, трёт глаза кулаком, как маленький.

— А мне ты почему не сказал? — мой голос срывается на крик. — Почему я узнаю об этом, когда приезжаю сюрпризом?

— Чтобы ты не бросала учёбу! — он тоже повышает голос, но сразу сникает. — Думал, сам справлюсь. Думал, вытащу. Думал, ты приедешь, а всё уже будет хорошо...

— Хорошо?! — я оглядываю комнату. — Ты называешь это хорошо?

Он молчит. Смотрит в пол.

— Она жива? — спрашиваю тихо. Боюсь ответа.

— Жива. — выдыхает папа. — Но... левая сторона отказала. Не говорит почти. Врачи говорят, нужна реабилитация. В платной клинике. У нас в бесплатной только поддержка, а разрабатывать руку-ногу надо там. Иначе... не встанет.

— Сколько?

Он называет сумму. У меня подгибаются колени. Я сползаю по стенке на пол. Прямо на грязный пол, в своей куртке, с рюкзаком за плечами.

— Это ж... — шепчу я. — Это ж космос. Где взять?

— Я искал. — папа снова трёт лицо. — Всё перепродал. Всё, что можно. Долги остались. Если не верну — сяду. А маме надо сейчас.

— И что делать? — я смотрю на него и вдруг понимаю по его лицу: он что-то знает. Какой-то выход.

— Есть один человек. — говорит он тихо. — Юрий Сергеевич. Друг мой... бывший. Я ему звонил. У него деньги, связи. Он может помочь.

— И что? Поможет?

Папа молчит. Долго. Потом поднимает на меня глаза. В них тоска. И страх.

— Сказал, пусть Геля приедет. Лично. Поговорить.