Другая Изаура. Любовь зла — полюбишь навсегда!

Глава 1.1

Изаура

Карету уже второй час подряд покачивало на неровной дороге, и меня все больше начинало мутить. Справедливости ради, плохое самочувствие могло быть связано не только с бесконечной тряской, но и с собственными тошнотворными мыслями. За последние недели они успели изрядно мне надоесть, но продолжали упорно возвращаться в голову снова и снова, стоило мне остаться в тишине и одиночестве хотя бы на несколько минут.

Теперь же я сидела у окна кареты, дрожащими пальцами придерживая тяжелую бархатную занавеску, и смотрела на новый для себя край. Он казался чужим и чуждым, вопиюще ярким и вызывающим, влажным и сочным, особенно после пыльной сухости моего дома, привычного глазу. Холмы тянулись один за другим, покрытые виноградниками так густо, будто и без участия человека сама земля здесь решила зарабатывать на вине и удовольствиях. Между бесконечными лозами мелькали светлые деревни, их каменные стены, террасы и черепичные крыши, а вдалеке уже можно было различить темную полосу моря, над которым лениво и медленно плавился вечерний свет.

У нас на родине солнце ощущалось жестким и почти жестоким жаром — тяжелым, властным, безжалостным к земле и человеческой коже, как бесчувственный мужчина с неограниченной властью. Здесь же оно казалось действительно ленивым и открыто-чувственным, словно этот край изначально создавался для долгих ужинов, красивых женщин, дорогого вина и полного отсутствия спешки. И все было бы хорошо, если бы женщины не ставились в один ряд с вином и развлечениями. Впрочем, как и везде…

А дома даже ветер пах иначе — раскаленным камнем, кофе с кардамоном, розовым маслом и пылью старых улиц, над которые жара давила так сильно, что к полудню весь город начинал казаться миражом. Здесь же ветер был мягче и влажнее, пропитан виноградной соблазнительной сладостью и морской солью, а зелени вокруг оказалось так много, что у меня рябило в глазах после привычных золотисто-песочных оттенков.

Я отвела взгляд от окна и машинально поправила перчатку, чувствуя, как вспотели ладони под тонкой тканью. Тело оказалось не в силах сопротивляться жаре и волнению.

Рабынь, наверное, тоже наряжают перед продажей… Эта мысль была неприятной, но такой откровенной и слишком честной, чтобы безразлично от нее отмахнуться.

Нет, конечно, никто не потащил меня на рынок в цепях. Никто не проверял зубы, не заставлял раздеваться перед покупателем (по крайней мере, пока) и не торговался вслух о стоимости моего тела. Все происходило куда благороднее, изящнее и дороже. Вот только все семейные ужины в последнее время до моего отъезда проходили с натянутыми улыбками, вне семейных собраний постоянно велись осторожные обсуждения меня без моего присутствия за закрытыми дверями, а мне приходилось слушать бесконечные уверения матери о том, как мне невероятно повезло.

Повезло…

Мне, двадцатичетырехлетней дочери разорившегося рода, которой последние несколько лет родственники уже начали сочувствовать почти открыто, словно я страдала какой-то неизлечимой болезнью.

В моих краях женщина в таком возрасте без мужа вызывала примерно столько же тревоги, сколько трещина в несущей стене дома. Сначала окружающие старались не обращать внимания, потом начали переглядываться, а затем на каждой встрече с родственниками кто-нибудь обязательно произносил вслух то, о чем все давно думали:

«Бедная девочка, похоже, останется одна».

Я до сих пор помнила выражение лица матери, когда ей впервые намекнули на перспективу моего одинокого будущего на одном из приемов. Без мужчины я не представляла для окружающих ровным счетом ничего… Мама тогда вежливо улыбалась в ответ, но вечером разбила чашку в столовой так неожиданно, но с таким грохотом, что даже слуги замерли в изумлении. Кажется, это была не случайность.

Впрочем, помимо отсутствия мужа, мое будущее омрачало еще и отсутствие денег в семье. Мало того, что я становилась все больше и больше становилась «‎испорченным» товаром, так еще и ресурсами семьи не могла никого привлечь. Очень скоро стало ясно, что долгов у нас куда больше, чем ресурсов.

Из дома постепенно исчезало все, что еще недавно казалось незыблемым. Сначала самые дорогие украшения, которые мать с нарочитой небрежностью называла «отправленными на реставрацию», потом часть прислуги, а затем и привычка отца открыто смотреть мне в глаза во время ужина. Честность в нашей семье постепенно заменилась стыдом. Хотя была ли в нашей жизни вообще честность? Теперь уже мне не представлялось возможным ответить на этот вопрос…

И наконец в доме появилось письмо графа де Бовье — мужчины, которого я никогда не видела, но который оказался достаточно богат, чтобы спасти мою семью. Письмо, скорее всего, было не первым в переписке, но первым, которое решили показать мне лично. И его содержание меня не просто удивило — по-настоящему шокировало…