Другая любовь моего мужа

Глава 2

Тихонько стекла вниз по стеночке, вытаращившись на клочок ткани, что покоился на моей раскрытой ладони, а вся наша долгая, насыщенная семейная жизнь с мужем мчалась извивающейся вереницей картинок. Очень теплых, очень трогательных, веселых и местами грустных… Одним словом бесценных.

Как снизить скорость воспроизведения?!

Во рту сделалось до противного вязко от мысли, что заключительным кадром нашей истории любви длиною в двадцать три года станут эти проклятые чужие обноски, а не наши с Андреем крепко соединенные, сморщенные от старости руки с пигментными пятнами на фоне живописного заката и задорного смеха правнуков.

Все закончится так просто?

Я всем сердцем обожала счастливые финалы. Максимально приторные, высосанные из пальца. Спорно относилась к открытым финалам (на мой скромный взгляд это самый сложный вид концовок) и не бралась смотреть или читать истории, печальный заключительный аккорд которых предопределен.

Драма мой самый нелюбимый жанр.

Я боялась пошевелиться, дышать. Сверлила немигающими глазами стену напротив и вспоминала, откуда всегда черпала силы для того, чтобы подняться, когда жизнь толкала, а я падала.

Пустота засасывала также стремительно, как несущаяся с горной вершины лавина.

Меня вот-вот накроет.

Надо что-нибудь сделать.

Неважно, что!

Что-то незначительное, на что обычно не обращаю внимания.

Дотянуться указательным пальцем до кончика носа. Напомнить себе, какие на ощупь влажные, пахнущие травяным корейским шампунем волосы. Сосредоточиться, как по подушечке пальца стекает прохладная капля.

Почувствовать.

Надо что-нибудь срочно почувствовать!

А то холод в душе поселился лютый и разрастался, разрастался, разрастался. Усиливался и свирепел с каждой секундой. Внутри царила температура запредельно низкая. Я коченела в нашей уютной теплой квартире.

Нужно отогреться. Слезами, криком.

А еще — запретить глупостям вроде той, что эти трусы попали в куртку Андрея по нелепому стечению обстоятельств, пробираться глубже в голову. Тем они хороши, эти мысли, что могли в считанные секунды разгрести бардак, распихав смятение, шок и злость по углам. Результат — мгновенный! Но в перспективе, как только возникнет необходимость заглянуть чуть дальше, то бардак вернется, из всех щелей хлынут задвинутые второпях эмоции.

Шанс, что Андрей купил эти стринги мне, но почему-то пренебрег подарочной коробкой, имел место быть.

Если бы не жесткий промах с размером. Я бы в них не влезла. Чудо, если б на ляжку натянула!

Родив в двадцать два, я за несколько месяцев пришла в форму. Родив в сорок один, я отчаивалась стать прежней тонкой-звонкой Дюймовочкой. Полтора года борьбы с лишними килограммами. Гипотиреоз.

Где-то два месяца назад я плюнула, сказала: «Хватит, я устала!». Устала часами крутить педали домашнего велотренажера, подсчитывать калории и винить себя за желание съесть после шести вечера конфетку.

Правда в том, что я давно не носила такое.

Красивые ночные сорочки — мой предел. Я понимала, что Андрею хотелось бы видеть на мне что-то другое, пикантное, но не могла перебороть свое внутреннее напряжение.

Так чьи они?

«Ну ты смешная! Его любовницы, конечно!» — раздался в голове издевательский внутренний голос.

— Любовница, — я попробовала это слово на вкус.

Я бы сравнила его с чем-то ослизлым и горьким настолько, что застревало на языке, вызывая по коже мурашки отвращения. Липкое, тяжелое, точно свалявшаяся земляника, гниющая на дне грязной корзины. Вкус этого слова — шалфейный дым, но перебродивший и грубый, с намеком на затхлость старой комнаты, где с десятилетия не звучали шаги.

Я уперлась кончиком языка в нёбо, слизала маслянистый налет, который ни проглотить, ни выплюнуть.

— Лю-бов-ни-ца, — слога, как зерна пшеницы, попавшие в жернова, скрипели, усиливая ощущение досадной горечи.

Во рту отзвук этого слова ощущался жестковатым, хрустящим угольком. Определенно, оно впивалось в рецепторы, оставляя послевкусие жгучей злости.

Серьезно?

Да ну.

Ну не могло этого быть!

Просто не…

Я то ли всхлипнула, то ли булькнула смехом.

Бессилие легло на грудь бомбовым грузом. Воздух в коридоре стал свинцовым, непроходимым.

Мой мир, сплошной и цельный, вдруг пошел трещинами подо мной, открывая портал в бездну, что жалила своей оглушающей тишиной.

Картинка перед глазами мутнела, словно кто-то плеснул воды на стекло.

А по венам растекался неизлечимый яд под названием разочарование.

Собственное тело, контроль над которым еще пару минут назад давался без особого труда, сделалось ослабевшим, точно чужим. Сердце затравленно билось о ребра.

Казалось, извне что-то сжимало эту квартиру до крохотного расстояния между мной и беспощадной правдой. Мир сузился до размеров моей боли.