Другая сторона

*

День сегодня у Ирины Барыкиной не задался с самого утра. Сначала разбудил главврач, Олег Казимирович, чтобы попросить выйти вместо Ларисы. А у Ирины имелись уже планы, не такие, чтобы нельзя отменить, но всё же. Да и устала она после вчерашних пятнадцати выездов за сутки. Это был её личный рекорд, хотя поговаривали, что ещё до неё, в ковидные времена, приходилось выезжать кое-кому и по двадцать пять. Имена этих «кое-кого» каждый раз почему-то менялись, но рассказчикам продолжали верить на слово, видимо, просто из солидарности. Ирина пыталась представить себе эти двадцать пять выездов — и ей становилось жутко. Не дай бог. Ей в это не верилось, но, как и все, вслух она ни разу не усомнилась.

Отказать Олегу Казимировичу она не смогла. Сегодняшний поход в торговый центр пришлось отменить. Хотела купить себе кое-чего на летний сезон да присмотреть достойный подарок отцу, которому в июле исполнялось шестьдесят два. Да… Вот так летело время. Давно ли девчонкой бегала она по деревне, дразня чумазых пацанов и часами не уходя с речки… А ей и самой в ноябре уже двадцать пять стукнет. Неужели двадцать пять? Ира на всякий случай пересчитала свой возраст — да, так оно и есть, и ни годом меньше.

Не успела она войти в больницу, как водитель Кирилл, подкатив ко входу, крикнул ей из кабины, что поступил вызов. Наспех переодевшись и захватив свой «волшебный чемоданчик», Ирина села в «газельку».

— Как-то сегодня по-сумасшедшему всё начинается, — сказала она, поправляя на голове белую шапочку.

Кирилл посмотрел на неё, но ничего не сказал.

Обычно ездила она с Петькой, молодым водителем, который всего третий месяц практиковался у них после автошколы. Кирилл же был напарником другого фельдшера, Ларисы.

Первый вызов оказался к знакомой бабке. Звали её Елизавета Петровна, и шёл ей восемьдесят восьмой годик. Бабушка была своенравная и взбалмошная, со сталинских времён жила в трёхкомнатной квартире с высоченными потолками и со стенами толщиной в четыре кирпича. Такие здания, построенные после тысяча девятьсот сорок пятого года, рассчитаны были на сто пятьдесят лет, и бабушка, судя по всему, не собиралась им уступать в долговечности. При малейшем недомогании она вызывала скорую, и если та приезжала не в положенные двадцать минут, то начинала жаловаться во все инстанции, начиная от местной администрации и заканчивая Минздравом. Письма её, содержание которых каким-то образом доходило до медиков, зачитывались в те моменты, когда становилось совсем грустно. «Штиль», что называется, был у бабки высоким, а её витиеватые измышления пробирали до слёз. От смеха, разумеется. Бывало, что и по три раза за день приходилось к ней выезжать. Все фельдшеры в больнице её боялись и испытывали чувство, близкое к самой настоящей ненависти. Ирина, хоть и не находила оправданий такому поведению пожилой женщины, старалась всё же не придавать особенного значения этим выездам. Между собой бабушку медики прозвали «Виссарионовна». Так и говорили диспетчеры — «к Виссарионовне в бункер», когда поступал звонок от Елизаветы Петровны.

Но в этот раз бабушке всерьёз стало плохо. Прихватило сердце, да так, что Ирина посчитала необходимым отвезти Елизавету Петровну в стационар. Но та, выпив лекарство, замахала руками.

— Даже не предлагай, — громким голосом возразила она. — Знаю я ваши эти стационары. До́ма и стены мне помогают. А там посикушки всякие будут изображать из себя знатоков да командиров. А толку-то от них? В стационар я только уж когда помирать стану, вот тогда и пожалуйста. Я полежу немного — да и отпустит.

— Ну смотрите, Елизавета Петровна, — покачала головой Ира. — Под вашу ответственность. Силой я вас заставить не могу. Я кардиологу нашему сообщу, Альберту Георгиевичу, он к вам завтра же и приедет, посмотрит. Вы уж прислушайтесь к нему, он человек с опытом.

— Ладно-ладно, — успокоилась бабушка. — Знаю я этого Альберта. Алик — шкалик. Ступай уже. Разберёмся.

Когда Ира снова села в машину, на сердце у неё сделалось неспокойно. И не Елизавета Петровна стала причиной этого беспокойства, а предчувствие чего-то нехорошего, безотносительно к чему-либо конкретному. Всё вокруг будто сопротивлялось Ирине. Даже «газель» едва продвигалась среди образовавшейся ни с того ни с сего пробки.

Кирилл нервничал, матерился и бубнил себе под нос какие-то одному ему понятные мантры.

— Ир, — обратился он наконец к напарнице, — давай быстренько сгоняем ко мне в деревню. Надо кое-что захватить. К тому времени и пробка, может быть, рассосётся. Всё равно без толку тут стои́м, бензин только понапрасну расходуем.

— Далеко это?

— Да вон поворот. Как раз почти по пути. Десять минут займёт.

— Ну давай, — согласилась Ирина. — Если недолго.

Добравшись до нужного поворота, они свернули направо и по лесной грунтовой дороге проехали ещё метров пятьсот. Вдали на холме уже появились крыши первых домов, когда до слуха Ирины донеслись выстрелы. Их было три или четыре.

— Охотники что ли? — спросила Ирина.

— Да не должно бы, — задумчиво произнёс Кирилл. — Не сезон.

— А кто тогда?

— А… — вспомнив о чём-то, улыбнулся Кирилл. — Это собак, наверно, отстреливают. Прибилась тут какая-то свора, проходу последние пару месяцев не даёт. А один дятел прикармливать их ещё взялся. Так они теперь совсем хозяевами в деревне себя почувствовали. Недавно девочку сильно покусали. Давно в службу по отлову звонили, чтобы сделали что-то. Но они никак приехать не могут, говорят, что вызовов очень много.