Другая сторона

Глава 1. Рассвет пепла

— Энтони, просыпайся. Уже утро, соня. Завтрак готов.

Предрассветная тишина в их скромном доме, стоявшем на самом краю света, где заканчивались поля Окленда и начиналось царство сосен и озера, была не пустотой, а мягким одеялом из теней и покоя. Её разорвал нежный голос — чистый и звонкий, как серебряный колокольчик, пробивающий толщу сна.

Он застонал, пытаясь удержаться за обрывки тёплых снов, но следом пришёл запах. Знакомый, успокаивающий, как колыбельная. Смесь сушеной ромашки с её медовыми нотками, острой свежести мяты и чего-то глубокого, землистого, корневого — запах матери. Элис, его мать, была не просто знахаркой; её жизнь была подчинена священному ритму солнца и стону больных. Она вставала задолго до того, как первые птицы осмеливались нарушить тишину, чтобы успеть на росные луга, где травы, по её словам, набирали пик своей целебной силы с первыми лучами. А потом возвращалась, наполняя холодные стены теплом очага и ароматом простой, но сытной трапезы для своих детей.

Энтони потянулся всем телом, ощущая, как ноют мышцы, ещё помнящие вчерашний каторжный труд на ферме госпожи Мэй. Каждый сустав скрипел протестом, но сердце, вопреки усталости, согрелось этим неизменным утренним ритуалом, этим островком предсказуемости в их мире.

Их мир был тесен — он, его мать и младшая сестрёнка Вики, чей звонкий смех и топот маленьких ног обычно уже будили дом к этому часу. Отец, Уилфрид, страж королевства, давно стал лишь тенью на стене, горестным эхом прошлого. Его последний поход на защиту дальних поселений от ожесточившихся банд разбойников обернулся вечным, гнетущим молчанием. Ни весточки. Ни тела. Единственной нитью, связывавшей Энтони с отцом, был складной нож с гладкой костяной рукоятью — подарок перед уходом.

Энтони до сих пор слышал его низкий, серьёзный голос, звучавший как приговор и завет одновременно:

— Теперь ты главный мужчина в семье, сынок. Оберегай их. Всеми силами.

Силами... Энтони с горечью сжал тонкие, почти девичьи пальцы. Он родился хилым, словно тростинка. Вырос угловатым и бледным. Чёрные, вечно непокорные пряди волос падали на высокий лоб, обрамляя лицо с резко очерченными скулами. Даже ведро воды из колодца он поднимал с напряжёнными жилами на тонкой шее и предательской дрожью в руках. Но сдаваться он не умел отроду. Упрямство было его кольчугой, его щитом и мечом в одном, немым вызовом миру, который, казалось, не ждал от хлюпика Энтони ничего, кроме жалости.

— Сегодня сбор урожая, поэтому вернусь поздно, — сказал он, натягивая поношенную, грубую на ощупь холщовую рубаху и с особой тщательностью заправляя драгоценный отцовский нож в прочный кожаный чехол у пояса.

Работа на ферме госпожи Мэй была не просто подработкой — это была его дань семье, его доказательство. Бабушка Мэй, как её звали все в Окленде, несмотря на отсутствие кровного родства, была единственной, кто не смотрел на его хрупкость с немым вопросом или сожалением. Она разглядела за ней упорство, готовность трудиться до седьмого пота, пусть и медленнее других, но с неожиданной выносливостью.

— Небеса работу дают по силам, дитя, — говаривала она, и в её голосе звучало не снисхождение, а глубокое понимание. — Главное — сердце к делу приложить.

Энтони был бесконечно благодарен за эту милость, за этот шанс.

— Возьми с собой, — мать протянула свёрток из грубого, небелёного полотна. Из него струился тёплый, хлебный дух, смешанный с лёгкой сладостью мёда. Лепёшки. Её руки, вечно пахнувшие травами и землёй, были шершавыми, но невероятно нежными в этом жесте.

— Спасибо, мама, — голос Энтони дрогнул. Он крепко обнял её, ощутив под домотканой тканью тонкость плеч, хрупкость костей, которые несли на себе всю тяжесть их мира. Затем наклонился и поцеловал в макушку ещё сонную Вики, уютно устроившуюся калачиком на деревянной скамье у очага. Её щека была тёплой и бархатистой.

— Будь умницей, солнышко.

Выбравшись из дома, он вдохнул полной грудью. Воздух был прохладным, влажным, пропитанным сыростью близкого озера и терпким дыханием соснового леса, подступавшего к самому порогу. Дом их отец построил здесь, на отшибе, вдали от деревенской суеты. Он говорил, что только здесь, в тишине, под шёпот сосен и плеск воды, можно по-настоящему слышать себя и своих близких. Сейчас эта тишина казалась Энтони и уютной, и огромной, словно они жили на отдельном маленьком острове.

Дорога предстояла долгая — до деревни и фермы Мэй идти добрых полчаса быстрым шагом. Из-за этого ему приходилось выходить раньше всех, когда звёзды ещё не до конца растворились в светлеющем небе.

Окленд, прозванный за своё расположение в неглубокой котловине «Ямой», начинал шевелиться. Клубы дымка из глинобитных труб смешивались с молочно-белым туманом, поднимавшимся с озерца. Стучали вёдра у колодца, мычали неторопливо коровы, доносились обрывки утренних приветствий, звяканье кузнечного молота где-то вдали. Несмотря на скромность, тяжёлый быт и вечную борьбу за урожай, здешние люди хранили в душе искру приветливости, словно редкий уголёк в печи.

— Доброго утра, Энтони! — прохрипел старый кузнец Барт, вытирая сажей потный лоб, уже стоя у раскалённой наковальни.

— Небось, Мэй уже ждёт не дождётся своей пчёлки! — подмигнула Мэгги, жена мельника, выносящая ведро с помоями.

Энтони кивал в ответ, стараясь улыбнуться, но ускоряя шаг. Доброта деревни была его отрадой, глотком тепла, но сегодня она казалась чуть дальше обычного, словно доносилась из-за толстого стекла. Так бывает, когда спешишь, когда мысли уже там, на золотом поле.

— Как всегда пришёл раньше всех, пчёлка моя трудолюбивая! — Бабушка Мэй встретила его на пороге своего просторного амбара.

Запах здесь был густым, как суп: старое сено, нагретая солнцем земля, пыль зерна, сладковатый дух спелых фруктов. Её лицо, изборождённое морщинами, как высохшая речная глина после засухи, расплылось в широкой, искренней улыбке, от которой светлело даже в самый пасмурный день. Она была живым сердцем Окленда, её знали и любили все — от младенцев, тянувших к ней ручки, до старейшин, искавших у неё совета и утешения.