Другая сторона

Глава 2. Ярость в яме

— Этот ещё жив!

Голос прорвал мрак сознания Энтони, как ржавая пила сквозь гнилое дерево. Хриплый, лишённый не только сочувствия, но и малейшей тени человечности. Энтони не мог пошевелиться. Не мог открыть глаза. Каждая клетка его тела была раскалённой печью, в которой тлели угли нечеловеческой боли, оставшейся после прикосновения Гостя. Мускулы отказывались повиноваться, превратившись в свинцовые болты, вбитые в его хрупкий каркас. Он был пустой скорлупой, наполненной только болью и ледяным пеплом отчаяния.

— Грузи его в телегу!

Грубые, мозолистые руки, пропитанные запахом пота, грязи и чего-то металлического — крови? — впились в него. Одна — в плечо, другая — в лодыжку. Его тело, лёгкое и беспомощное, как кукла с перерезанными нитями, швырнули. Он ударился о твёрдые, неструганые доски повозки. Глухой удар, отдавшийся эхом в пустой грудной клетке, смешался с тихим, бессильным стоном. Пыль, взметнувшаяся от удара, смешанная с запахом гниющей соломы, запёкшейся крови и конского навоза, заполнила ноздри, заставив зашевелиться где-то в глубине угасающего сознания рефлекс рвоты. Но сил не хватило даже на это.

— Какой-то он хилый. Кости да кожа. Хуже бабы.

— На корм псам сгодится. Или в шахту. Там долго не протянет, но хоть отработает пару дней. Медяк, да и то грош.

Сквозь полуприкрытые, слипшиеся от грязи и запёкшейся крови веки Энтони увидел Ад. Догорающий остов дома. Чёрный, обугленный скелет, ещё дышащий клубами едкого, маслянистого дыма, вырисовывался на фоне неба, всё ещё багрового от недавнего пламени. И фигуры людей — не спасителей, а мародёров, стервятников. Один из них, коренастый, в заляпанном копотью и сажей кожаном фартуке, волок к пылающему порогу что-то… знакомое до боли. Белый лоскут материнского платья, теперь почерневший, обугленный по краям, пропитанный тёмной, почти чёрной, запёкшейся кровью. Он тащил её бесцеремонно, как вязанку хвороста.

— А что делать с трупом? — спросил кто-то с другой повозки, зевая так, что щёлкнула челюсть. Голос был скучающим, будто речь шла о вывозе мусора.

— Закиньте его в костёр! — отрезал первый голос, тот самый, что командовал. — Мало ли какие твари могут прибежать на запах падали.

Энтони увидел. Увидел, как тело его матери, тело, что ещё вчера пахло ромашкой и теплом хлеба, с тупой, бесчеловечной жестокостью подняли и швырнули в самое пекло, туда, где языки пламени лизали чёрные бревна порога. Оно на миг задержалось на раскалённых углях, контуры исказились в жарком мареве, а затем исчезло в клубах густого, чёрного дыма и яростного, всепожирающего пламени. Ни молитвы. Ни погребального костра по обычаю предков. Только… уничтожение. Стирание. Как мусор. В его горле встал ком — сплав невыплаканных слёз, ярости, невыносимой боли и абсолютного, парализующего бессилия.

— Мама… — он попытался крикнуть. Шевельнуться. Хоть что-то. Но горло сжалось спазмом, а тело было предательски слабым, скованным не только цепями горя, но и странным внутренним жжением, оставленным Красными Глазами. Ему оставалось только лежать. Лежать на вонючих, колючих досках повозки, чувствовать, как она со скрипом трогается с места, увозя его от пепелища всего, что было его миром. И ненавидеть. Глухой, всепоглощающей ненавистью, жгущей изнутри сильнее любого огня. Ненавидеть этих людей. Ненавидеть непостижимого монстра с Багровыми Оками. Ненавидеть себя. Свою жалкую, беспомощную слабость.

И тут мир снова поплыл. Звуки — скрип колёс, брань погонщиков, треск огня — стали отдаляться, превращаясь в глухой, подводный гул. Внутри черепа зазвенело.

— Ещё слиишкоом сслааб… — прошипел чей-то шёпот, словно эхо его собственных мыслей.

Затем сознание, словно последний оплавленный огарок свечи, погасло. Его поглотила бездонная, беззвучная, беспросветная тьма.

***