Другая сторона

Глава 5. Огонь под пеплом

Время в Академии текло не как река, а как песок сквозь пальцы воина, зажатые в кулаке перед роковой схваткой — медленно, неумолимо, оставляя на ладони лишь горьковатую пыль воспоминаний и мозоли опыта. Энтони и не заметил, как позади остался целый год. Не год — эпоха. Эпоха, наполненная до краёв едким потом, пропитавшим одежду; болью в мышцах, превращавшей каждое утреннее пробуждение в испытание; жжением в лёгких, будто от вдыхания раскалённых углей, после кроссов по предрассветному Рамфорду; и едким, въедливым запахом чернил, въевшимся в кожу пальцев от бесконечных лекций и тактических схем. Дни сливались в недели под монотонное жужжание Вальтера о повадках тварей, недели — в месяцы под грохочущие команды Годвина и ледяной прищур Оливии. Всё это — под неусыпным, эксцентричным, но неожиданно надёжным взором его новой, странной «семьи» из Шестого отряда.

Физические муки стали его второй кожей, его ежедневным хлебом — и всё это под недобрым, но эффективным началом Годвина. Исполин, казалось, дышал одной идеей: мускулистое превосходство — залог жизни. Его любимая мантра, выкрикиваемая с гранитной, непоколебимой серьёзностью, гремела над тренировочным полем, заглушая птиц и скрип колёсниц:

— Чем больше мышцы — тем громче победа! И тем тише смерть под твоими сапогами!

Однажды, когда Энтони в сотый раз ронял тяжеленную гирю себе на ногу, корчась от боли, Годвин не засмеялся. Он молча подошёл, его тень накрыла Энтони, как скала.

— Боль — это друг, — проскрежетал исполин, вкладывая холодный металл обратно в его распухшие, содранные до крови пальцы. — Он учит, где предел. А твой предел — это ложь, которую тебе внушили. Снова.

Ирония судьбы заключалась в том, что за этой суровой, скалистой маской скрывался парень с душой деревенского балагура и сердцем, способным растрогаться до слёз над щенком. Он мог в самый мрачный, проливной день рассмешить всю караульную до икоты анекдотом про пьяного кузнеца и его козу, притворявшуюся лошадью лорда. Но стоило лишь заикнуться, лишь краем глаза неосторожно задержаться на его сестре, Оливии, как Годвин преображался мгновенно. Его широкое лицо застывало, как каменная маска древнего идола, а в глазах, обычно насмешливых или просто усталых, вспыхивал такой ледяной, первобытный гнев, смешанный с глухой, непонятной посторонним печалью, что даже самые дерзкие остряки замолкали, инстинктивно отступая на шаг и пряча взгляд. Воздух вокруг него становился колючим.

Жестоким контрастом этим примитивным истинам силы звучали бесконечные споры Годвина с Вальтером. Худощавый лекарь, казалось, дышал не воздухом, а чистым знанием, стратегией, холодным расчётом и пониманием врага. Их дебаты о методах подготовки Энтони достигали эпических масштабов прямо в столовой или на плацу: Годвин, потрясая гирей размером с голову телёнка, багровел и вопил о незыблемости физической мощи, о том, что никакая хитрость не спасёт, когда клыки уже у горла; Вальтер же, нервно поправляя сползшие на кончик носа квадратные очки, тихим, но неумолимым, как горный ручей, голосом доказывал, что истинный воин побеждает не грудью, а умом, предвидя шаг противника, читая его намерения в микродвижениях, в блеске глаз, в напряжении мышц. Что сталь должна быть направлена разумом, а не инстинктом.

Стрельба из лука проходила под ледяным, оценивающим взором самой Оливии. Первый месяц она держала дистанцию, как хищница, наблюдающая за неуклюжей добычей. Её взгляд — острый, как наконечник её лучших стрел, — сканировал каждое движение Энтони: дрожание рук, неточную стойку, промахи — с холодным, безразличным презрением. Но постепенно, капля за каплей, лёд тронулся. Появилась редкая, чуть кривая ухмылка, когда он наконец всадил стрелу в край мишени.

В один день, после особенно унизительной серии промахов, когда стрелы Энтони даже не долетали до соломенного чучела, Оливия молча подошла. От неё пахло кожей, луком и чем-то терпким, травяным.