Другая сторона

Глава 16. Цена выживания

Дни в столице текли быстро, сливаясь в череду напряжённых будней. Энтони и его товарищи по отряду то и дело отправлялись в рейды, устраивали засады в тёмных переулках или выслеживали уличных воров, выполняя приказы сэра Адама. Тот, казалось, обладал непостижимой осведомлённостью — словно сама тень шептала ему о тайных притонах. Но источник своих сведений сэр Адам хранил в строгой тайне.

Лишь один день в неделю принадлежал им самим. У каждого отряда был свой выходной, когда можно было забыть о службе. Энтони, Кирия и Алан обычно проводили эти редкие часы свободы в «Дымящемся кабане» — уютной таверне, где подавали густой ячменный суп и тушёную баранину с можжевельником. Алан любил соревноваться с завсегдатаями в меткости, бросая ножи в деревянную мишень. Кирия — её смех, звонкий и заразительный, как колокольчик, разносился по залу, — заключала пари на его неизменные победы, подзадоривая соперников.

Иногда, когда душа требовала простора, а не душных стен таверны, они уходили за высокие городские стены — туда, где трава росла высокой и изумрудно-зелёной, а ветер гулял свободно, неся запахи лугов и далёких лесов. Алан приносил свою лютню — старую, с трещиной на деке, словно шрам от прошлых битв. Пальцы его, привыкшие сжимать рукоять меча или лук, на удивление ловко перебирали струны, извлекая мелодии, запетые ещё в далёком детстве, где-то за горами. Кирия собирала полевые цветы — васильки, ромашки, колокольчики — и вплетала их в свои косы, превращаясь на мгновение в простую девушку с луга. Энтони же сидел у самой воды, слушая, как река шепчет что-то вечное и непостижимое, обращаясь к гладким камням на отмели. Тишина, нарушаемая лишь шелестом травы, музыкой лютни и журчанием воды, была бальзамом для его израненной души.

Но такие дни были редкой роскошью, мимолётными вспышками света в серой череде будней.

В остальные дни, когда отряд не был брошен в огонь операций, их ждало иное пекло — изнурительные, выматывающие душу тренировки на пыльном плацу Академии. Сэр Адам не терпел расслабленности, не прощал слабины. Каждый мускул, каждый нерв должен был быть натянут, как тетива; каждый навык — отточен до блеска, до предела человеческих возможностей. Мечи — тяжёлые, тупые тренировочные болванки, оставляющие синяки; щиты — дубовые, обитые грубой жестью, отбивающие руки; рукопашный бой — жестокий, без сантиментов, где побеждал тот, кто быстрее и беспощаднее; тактика группового сражения — сложные перестроения, требующие полного растворения в команде. Энтони порой валился с ног к концу дня: его тело ныло от ушибов и растяжений, руки дрожали от перенапряжения. Но он знал — это цена. Цена выживания в мире, где любая оплошность, любое замешательство оплачивается не медяками, а кровью, а то и жизнью.

И вот в один из таких дней, когда солнце, словно расплавленное золото, заливало столицу, а воздух дрожал от летнего зноя, пропитанный запахом нагретого камня и пота, на тренировочной площадке наконец пересеклись пути Энтони и Седрика. Последний, мощный, как молодой бык, с широкой улыбкой на загорелом лице, разминал свои плечи.

— Наконец-то! — воскликнул Седрик, голос низкий, густой, наполненный искренним восторгом, звучавший почти торжественно в тишине плаца. — Бой с самим Энтони Лайтом! Тем самым, кто воссиял на турнире Арены! — Он ухмыльнулся, подняв вверх указательный палец, словно клятву бросая в раскалённый воздух, подчёркивая свою непоколебимую решимость.

— В итоге я всё же проиграл, — с лёгкой, самоироничной усмешкой ответил Энтони, невольно потирая затылок, где до сих пор жила память о сокрушительном ударе Адама. — Так что моё сияние, боюсь, было не ярче дешёвой свечки.

— Но покорил толпу! — парировал Седрик, уже поднимая с земли увесистый тренировочный меч и щит, с которых осыпалась пыль. — И я чертовски рад скрестить с тобой клинки, Энтони. Честно.