Другая сторона

Глава 23. Голые истины

Ночь опускалась на столицу — медленная и неумолимая, словно черная бархатная пелена, вытканная самим мракобесием. Она душила город, пропитывая его запахами дыма очагов, влажного камня и далекой, едкой речной тины. Узкие, кривые улочки, вымощенные вековым, отполированным тысячами ног булыжником, тонули в сизой, почти осязаемой дымке. Лишь редкие факелы, закреплённые в скобах у ворот богатых особняков, мерцали тревожными оранжевыми точками, словно глаза спящих драконов, приоткрывшиеся на мгновение, чтобы оценить ничтожность копошащихся внизу людей.

Энтони шагал по мостовой, и каждый удар его сапог по холодному камню отдавался в нём самом глухим эхом, будто удары молота о наковальню его собственной судьбы. Он не видел города вокруг. Его взгляд, остекленевший от ужаса, был прикован к собственной ладони — бледной и исчерченной тонкими линиями, напоминавшей старую, измятую пергаментную карту, на которой он тщетно пытался найти путь к спасению.

Где шрам?

Он сжал пальцы в кулак до белизны костяшек, ощущая под кожей навязчивую, мощную пульсацию. Рана — глубокий и точный порез, нанесённый себе, — исчезла. Бесследно. Будто её и не было. Не осталось ни рубца, ни следа — лишь чистая, целая кожа, лгущая ему своим здоровым видом.

Мысли кружились в голове, сбиваясь в клубки, как осенние листья в предзимнем вихре. Воспоминания о лезвии, рассекающем плоть. Алая струя — горячая и солёная. Нечеловеческая сила, вливающаяся в жилы с каждым новым загубленным дыханием, пьянящая, как самый крепкий хмельной мёд. И самое чудовищное, самое постыдное — дикое, первобытное наслаждение, что пожирало его изнутри, жгло, как запретный эликсир, от которого не было противоядия. И те, кого с шепотом называли порождениями тьмы, обходили его стороной, чуя в нём не добычу, а сородича, признавая своим.

— О чем задумался? — прошелестел внутри него Голос. Он был тихим, как скольжение змеи по камню, и таким же холодным.

Энтони стиснул зубы, пытаясь загнать обратно слова, рвущиеся наружу.

— Что со мной происходит? — его собственный шепот сорвался с губ и затерялся в спёртом ночном воздухе, не в силах противостоять гулу города. — Я убиваю. И… мне это нравится.

Голос рассмеялся — низко, глубоко, будто звук, рождающийся не в голове, а в самой глубине его души, в самой чёрной её пещере.

— Каждая отнятая жизнь делает тебя крепче. Каждая пролитая капля крови — быстрее, острее. Теперь ты нечто большее, чем просто человек. Разве это не восхитительно?

Энтони зажмурился, и перед ним всплыли картины: перерезанные глотки разбойников; их предсмертные хрипы, что казались ему сладкой музыкой; животный страх, который он впитывал, делая его своим горючим. Как его собственные мускулы наполнялись стальной силой, будто кузнец вливал раскалённый металл прямо в его вены.

— Ты слышишь, как бьётся твоё сердце? Раньше оно стучало, как перепуганное сердце кролика. А теперь…

Энтони инстинктивно приложил ладонь к груди, поверх кожи и тонкой рубахи. Удары. Медленные. Глухие. Мощные. Как барабанный бой в руках исполина, отмеряющий шаги неумолимой судьбы.

— Теперь оно бьётся в такт чему-то великому.

— Все эти жизни…

— Они всего лишь ступеньки на твоём пути. Всё, что с тобой происходит, это…

— Ужасно, — выдохнул Энтони, поднимая глаза к бездушному, усыпанному холодными звёздами небу.

— Прекрасно, — поправил Голос и умолк, оставив его в гнетущей тишине.

Впереди, в конце улицы, высилась Академия; её готические шпили впивались в подбрюшье ночи, словно клыки древнего каменного зверя. Ища уединения, Энтони свернул в узкий переулок, где тени сгущались, становясь почти живыми, а воздух пах затхлостью и разложением. И здесь, среди грубых стен, он почувствовал движение — мелькнувшую тень, едва уловимый шорох грубой ткани. Инстинкт, обострившийся до звериной остроты, заставил его мгновенно прижаться к стене, слившись с мраком.

Переулок был тесным, тупиковым. В самом его конце, нервно озираясь по сторонам, стояли двое мужчин. Абсолютно голые, за исключением грязных набедренных повязок и уродливых масок из мешковины, скрывавших их лица.

«Извращенцы Рамфорда».

Те самые, с кем он столкнулся во время патруля.

— Прекрасная возможность испытать новые силы, — прошептал Голос, и в его шепоте сквозило неподдельное, хищное предвкушение.

Дыхание Энтони оставалось ровным, медленным. Мышцы напряглись до предела, но не дрогнули, застыв в готовности к броску. Он наблюдал, изучая их. Они обменивались краткими, отрывистыми жестами, не подозревая, что за ними наблюдает хищник.

— Не теряй времени.

Энтони позволил себе улыбнуться. Холодная, безрадостная улыбка.

Рывок. Первый удар был стремительным и точным — нога взметнулась вверх, словно спущенная тетива арбалета. Пятка со всей силой врезалась в челюсть ближайшего из них, того, что покрупнее. Тот издал короткий, захлёбывающийся хрип, бессмысленно отлетая назад и грузно шлёпнувшись в грязь. Второй резко развернулся, и его глаза, видимые в прорезях маски, расширились от шока, но Энтони уже не стоял на месте.

Сальто через плечо. Мягкое приземление на руки. Резкий толчок — и колено сокрушительной силой вогналось в солнечное сплетение. Противник согнулся пополам, захлёбываясь воздухом, но, видимо, не лишённый бойцовской ярости, рванулся вперёд, пытаясь схватить Энтони в медвежьи объятия. Тот ушёл вбок, плавно, как вода между пальцев, и нанёс короткий, рубящий удар ребром ладони по шее.

— Закончи это! — настойчиво, почти повелительно прокричал Голос.

Первый уже поднимался, пошатываясь; из его разбитого рта капала алая слюна, пропитывая маску. Энтони бросился к нему, оттолкнулся от стены двумя ногами и в полёте, используя всю массу своего тела, ударил противника в грудь. Тот рухнул навзничь, с хрипом выдыхая из лёгких последний воздух.

Второй, оправившись, попытался зайти сзади. Энтони почувствовал движение у себя за спиной — присел, пропустил слепой кулак над головой, развернулся на каблуке, вцепился в шею нападавшего. Локоть с силой вжался в основание черепа. Пальцы впились в нервные точки, готовые одним движением сломать хребет.