Другая сторона

Глава 27. Не оставляй меня

Рыцари — стальные клыки королевства. Так их называют в народе.

Они не носили золочёных плащей и не пировали в залах, утопая в вине и лести. Рыцари не были теми, кого воспевали в балладах — благородными щеголями, чьи мечи сверкали лишь на турнирах. Нет. Их клинки пахли гарью и гнилью, потому что рубили не людей, а то, что скрывалось во тьме. Их тела несли на себе карту сражений: шрамы, каждый из которых мог бы стать смертельным для обычного человека.

По закону рыцарь приравнивался к барону. Но если барон правил землями, то рыцарь правил смертью. Его слово весило в совете больше, чем золото; его герб вселял не почтение, а животный страх. Его приказ мог отменить волю даже знатного дворянина.

Но за эту честь платили жизнями.

Звание рыцаря не купишь, не выпросишь, не унаследуешь. Его можно только заслужить.

Если твой подвиг признан достойным, тебя призовут в Зал Славы, где старые воины, чьи лица изрезаны шрамами, а взгляды холоднее зимнего ветра, будут решать твою судьбу. Для крестьянского сына, для уличного вора — это единственный шанс. Неважно, кем ты был. Если пройдёшь отбор — твои дети станут дворянами. Твоё имя будут бояться. Твою спину не согнёт барщина.

Но рыцари не умирали в тёплых постелях.

Они гибли с оружием в руках — растерзанные когтями, разорванные зубами тех, кого обычные люди даже не смели называть вслух. Они отдавали свои жизни, чтобы другие могли спать спокойно.

Лишь один из десяти доживал до седины. И когда юнцы спрашивали их, как они выжили, старые рыцари лишь хрипло смеялись и отвечали:

— Просто я ещё не встретил того монстра, который окажется сильнее.

Но все знали — их час ещё придёт.

Когда умирал рыцарь, королевство задерживало дыхание. Не потому, что скорбело, а потому, что боялось.

Тело павшего в бою с нечистью нельзя было оставлять без обряда. Кто знал, какие тени цеплялись к его ранам? Какой морок шептался в его остывшей крови?

Поэтому рыцарей сжигали.

Но не всех.

Того, кто пал достойно, но без великого подвига, предавали огню. Его меч ломали пополам — одна половина оставалась в пламени, другая отправлялась в столицу, где её вмуровывали в Стену Памяти.

Сжигать нужно было до рассвета. Если огонь гас раньше — это была плохая примета. Знак того, что смерть рыцаря была не последней.

Над пеплом сыпали соль и читали древнюю клятву:

— Гори, брат. Чтоб не оставить тьме даже тени.

Но были те, чьи имена нельзя было забыть. Те, кто пал, спасая других. Те, чьи подвиги меняли ход войны.

Их не сжигали. Их хоронили в Каменном Чреве — древнем склепе под королевским замком, где покоились лишь избранные.

***

Энтони стоял у дороги.

Его отряд выстроился в ряд, как и полагалось, когда провожали павшего.

Тело рыцаря везли на чёрных дрогах, покрытых алым плащом — цветом пролитой крови. Впереди шёл капитан рыцарей, сэр Вильям; его лицо было каменным, без намёка на скорбь. За повозкой следовали остальные — даже сэр Адам на этот раз шёл вместе со всеми.

Никто не рыдал. Никто не пел погребальных песен.

Только стук копыт.

Только скрип колёс.

Только ветер, шепчущий что-то в листве деревьев.

Потому что плач — удел обычных смертных.

Рыцарь же уходил так, как и должен был.

— Как звали этого рыцаря? — тихо спросил Энтони у Джонатана, стоявшего рядом.

— Эдвард Норт.

Имя ударило в виски, как молот. В ушах зазвенело, а в сознании вспыхнуло воспоминание: молодой лучник, высокий и жилистый, стоит перед строем рыцарей, и капитан представляет его отряду.

— «Тот самый лучник. Родрик». Мысль пронеслась, как стрела.»

— Они с командиром были близки, как братья, — добавил Джонатан.

И снова — вспышка.

Молодой Адам смеётся, запрокинув голову. Его смех громкий, искренний, будто он ещё не знает, что такое боль потери.

***

Всю ночь воспоминания — чужие, но такие яркие, будто его собственные — не давали Энтони покоя. Он чувствовал всё: радость, усталость, злость, тепло дружбы.

Как будто в нём жил кто-то ещё.

Утром он решил пройтись по столице, надеясь, что движение разгонит этот морок. Но тени прошлого не отпускали.

Возле городской стены перед ним возникло новое видение: Эдвард, полный сил, с усмешкой оглядывается на еле поспевающего за ним Адама.

— Это не тренировка, — запыхавшись, говорит Адам, — это прямо наказание.

— Уже устал? — ухмыляется Эдвард. — Давай ещё кружок, и на сегодня хватит.

Центральная аллея. Спор.

— Ты проиграл, — говорит Эдвард.

— Это глупо, — морщится Адам.

— Ты проиграл.

— Но…

— Но ты проиграл.

— Хорошо, — сдаётся Адам, тяжело выдыхая.

И вот уже Адам идёт по той же аллее, а Эдвард восседает у него на спине, как на запряжённом коне. Он приветствует проходящих девушек, которые смеются, а Адам пылает от стыда.

Таверна. Дверь распахивается, и оттуда выходит Эдвард, волоча на плече пьяного Адама.

— Опять напился, рохля, — ворчит он, поправляя бесчувственное тело. — Не умеешь ты вовремя останавливаться.

— Я могу ещё… — бормочет Адам еле слышно.

Когда Энтони зашёл в штаб, отряд уже был там.

Все сидели в тягостном молчании, будто ожидая чего-то.

— Сэр Адам так и не вернулся? — спросил Энтони, опускаясь рядом с Джонатаном.

— Уже второй день его не видно, — ответил Освальд.

Все молча переглянулись.

— Представляю, каково ему, — вздохнул Лоренцо. — Дважды хоронить своего друга.

— Дважды? — нахмурился Энтони.

— Эдвард Норт пропал около десяти лет назад, — пояснил Джонатан. — Считалось, что он погиб в битве с оборотнями. Но два дня назад в столице обнаружили его тело.

— Погибнуть в бою — честь, — добавил Седрик. — И хоронить товарищей — норма. Но именно после смерти Эдварда сэр Адам перестал улыбаться.