Другая сторона зимы

3.3

— Ян, ты провинился перед кем-то и дыру в карме с моей помощью латаешь? — попыталась я сказать серьезно, без улыбки. — Со мной, знаешь, такое не канает совершенно. Я бываю довольно злой и черствой. Я могу спокойно забыть про деда и сказать тетке, что не нашла его следов. И оставайся один на один со своей совестью.

Ян ничего не ответил — взял минуту на раздумье и на поесть. Ну на, на, на — поешь! Это я говорила и самой себе тоже. За последние пять лет, которые мать готовит дома, я воспитывала в себе силу воли для сохранения фигуры подле активной поварихи.

Мазохистка, скажете вы. Давно бы съехала от родителей. Взрослела бы на отдельной жилплощади. Обжора, просто обжора и лентяйка, отвечу я вам… И баловень судьбы — могу жрать на ночь и не толстеть. Пусть завидуют. Моя сила воли заключается в том, чтобы не жрать до самого утра всякие вкусности, которые наша Клавка готовит на вынос. На вынос из дома. Клавка, Клавдия, Клавдюля, супа полная кастрюля — пел наш папочка, и все равно:

— Это не тебе, положь! — слышала я постоянно от своей мамочки.

От нашего центнера в квадрате темперамента! Могла бы похудеть, могла, но… Любит пальчики облизывать, хотя говорит, что настоящий повар никогда не пробует еду. На это есть подопытные кролики и мыши. Серые, как я. Сейчас я точно была серой — от злости.

— Моя совесть тоже будет абсолютно спокойной, — сказал Ян.

Но ответить ему я не успела — не проглотила ещё и ложечки каши, как услышала звук открывающейся входной двери. Даже раньше собаки услышала. Хотя Фира просто физически не могла лаять с полным ртом, потому что жрала изголодавшаяся в три собачьих горла.

Мама, ну откуда… Ты взялась! Ведь до вечера обещала сидеть с подружками.

Ян встал. Пусть и не по стойке смирно, но с высоко поднятой головой. Я замялась, но все-таки представила их друг другу. До этого мама успела не раздеться, когда увидела на вешалке чужое пальто. Под ноги смотреть ей не позволяла большая фактура.

— Ой, мы забыли в магазин. Пошли, пошли… — вытолкала она вон папочку до того, как я успела познакомить его с гостем.

Все произошло так быстро, что Фира даже последний комок каши не успела проглотить. А мамочка успела шепнуть, что в холодильнике нормальная еда и ее можно и нужно поставить на стол.

Ян сел первым. Я осталась стоять.

— И часто так приглашаешь мужиков в гости? — окинул он мою статичную фигуру озорным взглядом.

— А тебе некуда пригласить меня? — смотрела я на него сверху вниз.

— При чем тут я? — улыбнулся он во всю ширину щек.

— А… — качнула я головой. — Ты для друга интересуешься. Слушай, Ян, задавать неудобные личные вопросы и поддерживать дружескую беседу с незнакомой женщиной — две разные вещи и совсем не взаимозаменяющие друг друга…

Мы смотрели друг на друга долго, молча и вызывающе: вызывая ещё на какую-нибудь откровенность.

— За городом ещё есть снег, — сказал он тихо. — Подари мне часов шесть своего драгоценного времени. Я адрес запомнил. Приеду часам к девяти. Могу раньше, если ты ранняя пташка.

— Чего тебе от меня надо?

— Ещё не знаю. Ну, суббота есть суббота?

— Ян, что тебе надо?

Голос мой дрогнул, чтобы не сорваться на крик. Я знала, что нужно мне: подскочить, схватить с крючка поварешку и дать ему по лбу, чтобы все нехорошие мысли обо мне вылетели из его башки золотыми искрами. Для простой ложки это задача невыполнимая, даже для серебряной — но он реальный вампир: зачем я его в дом пригласила?

— Познакомиться с этим дедом. Я же не успокоюсь…

Улыбнулся, и спокойствие окончательно меня покинуло: только чудом я не зарычала, как рассерженная собака. Нервничает он!

— Выпей валерьянки или пустырника…

— Кстати, выпить хочешь? Можно организовать в субботу…

— Ян, знаешь, на Востоке говорят, между нами хлеб да соль, то есть мы теперь друзья на века. Кто ест вместе, тот и живет вместе…

— Я думал, спит…

— Я не хочу с тобой ни есть, ни пить, — проигнорировала я его неоднозначную реплику.

Хотя чего уж тут говорить — очень даже однозначную. И взгляд. Он меня раздевал. Только тело. На душе у меня такая броня, что любой средневековый пояс верности бы позавидовал. Выдерживали мы и не такие атаки. Пусть и не травили никого в ответ собачьей кашей.

— А я не против… Ты вкусно готовишь… — поднял он ложку с кормом, точно бокал с вином.

Да — я все вкусно делаю, но тебе десерт не положен, уж слишком сильно ты положил на моральные законы гостеприимства.

Я поставила локоть на стол, злость — на паузу. Давно я не переворачивала на язык целую банку меда.

— Три главные специи, которыми повар должен сдабривать блюдо, — слова сладчайшим ядом капали с моего языка, — это любовь, страсть и гордость…

Сейчас прилипнет взглядом к моим губам, точно муха лапками к медовой лужице.

— Ты с гордостью переборщила, поэтому не хочешь со мной встретиться?

— А я разве сказала, что не хочу? — прихлопнула я беднягу мухобойкой.

— Во сколько? — сказал с такой паузой в конце, точно вытащил по старинке блокнотик с паркером.

— Две минуты назад сказала, — растянула я губы в ухмылке. — Ян, тебе реально так скучно, что ты всеми правдами и неправдами пытаешься уломать незнакомую женщину на свидание?

— Неправду я тебе, допустим, не говорил. Про свидание тоже, — принялся тянуть он слова на мой же манер. — Мне скучно, ты права. Но больше любопытно, чем закончится ваша семейная любовная история. Что в этом плохого? Это только женское любопытство порок, мужское — двигатель прогресса. Уверен, при моем участии судьба этого деда разрешится быстро и в самые кратчайшие сроки и самым благоприятным образом. Скоро же Новый год. Во сколько мне завтра приехать?

— Что мы будем делать?

— Поедем за город, погуляем по белому снегу… Ну? — взглядом он уже добрался до моих косточек, и они засахарились. — У ледяной зимы обязана быть обратная солнечная сторона, разве я не прав? Ты же оформляешь праздники. Неужели сложно превратить мою тусклую субботу в праздник, а жизнь несчастного деда в праздник каждый день?