Другая война

Часть 2. Они

Он был бледным пятном, плывущим по снегу. Походка неестественно плавная, скользящая. В лунном свете его лицо казалось гладким и белым, как гипсовая маска. Он прошел мимо сгрудивших солдат, не поворотив головы, и стало видно — его открытые глаза были заполнены чем-то плотным и черным, что не отражало лунный блик.

И тогда из леса показались. Другие.

Они отделились от самих теней под деревьями. В свете Луны они казались сгустками еще более глубокой темноты. Только их глаза и знаки на теле светились — не отраженным светом, а собственным, холодным гнилушечным сиянием.

Алексей ахнул, и его рука инстинктивно схватилась за нагрудный ладан-лемех.
— Ноукки… — вырвалось у него сдавленным шепотом, полным не столько страха, сколько ужасного узнавания. — Духи дерева… лесные призраки… Так он, старик, описывал и зарисовывал…

— Кто? Какие «ноуки»? — прошипел рядом Крутов, не отрываясь от прицела.

— В блокноте! — Алексей говорил быстро, спотыкаясь, глотая слова. — Учёный один… этнограф. Он писал: «Ноукки — дух-хозяин конкретного места: дерева, пня, болотной трясины. В обычном виде — нейтрален, даже пуглив. Но если его призвать, осквернить место или направить злой волей — становится орудием». Это они… только испорченные. Не свои. Ими кто-то командует!

— И кто командует? — рявкнул Крутов, всё ещё целясь в приближающиеся тени.
— Тот, кто носит рога! — выкрикнул Алексей. — В блокноте… там схема была. Три круга. Мир людей, мир духов-помощников и — Танойнен, подземный мир. Его хозяин — Хийси. Не бог, а… сила. Дух дикой природы, но не добрый, как наш леший. Злой, древний, жаждущий жертв. Его объяснение, выкрикнутое в темноте, было похоже на отчаянную попытку понять кошмар через чужие, но четкие записи. И это делало тварей еще страшнее — они были не просто неведомым ужасом, а классифицированной угрозой из чьей-то научной тетради, частью чужой, чудовищно логичной системы.

За ними, казалось, не касаясь снега, плыла фигура в плаще цвета ночного неба. Её почти не было видно, лишь угадывался силуэт, нарушающий узор теней, и сияющая в воздухе корона из рогов, будто вырезанная из лунного диска.

— Tulitte maahan, joka ei teitä kaipaa. Jätätte verenne lumeen, lihanne mullille. Te olette uhrini Talvenjumalalle. — Голос был похож на скрип льда, но странно отчетливый в морозной тишине.

Слова, чужеродные и гортанные, повисли в воздухе. И тогда Яков Сухов, самый старший по возрасту из бойцов, «Степаныч», как звали его товарищи, медленно опустил винтовку. Его лицо, обветренное и жесткое, исказилось не то ужасом, не то озарением.

— «Пришли на землю, что вас не ждала…» — пробормотал он. — «Оставите кровь на снегу, плоть земле… Жертвы… Зимнему богу…»

Все, включая Крутова, уставились на него. Степаныч был родом из-под Ленинграда, со старой финно-ингерманландской границы.

— Степаныч? Ты… ты понимаешь? — хрипло спросил Крутов.

— Баловался в детстве… соседские пацаны финны были… язык учили… — старый солдат кивнул, не отрывая глаз от темной фигуры. — Это как в старинных песнях. Как у них в сказках страшных…

Алексей, вглядываясь в фигуру, не просто смотрел — он сопоставлял.
— Тайта…— вырвалось у него почти беззвучно.
— Что? Что «тайна»? — резко обернулся к нему Крутов.
— Не «тайна»! — сквозь зуба выдавил Алексей. — Тайта. Так у них зовут колдуна-шамана. Рога на нём — знак договора. Он не просто колдует. Он приносит жертвы Хийси. А конец декабря… — Алексей судорожно глотнул воздух, — это их время. Грань тонка. И мы, чужаки с оружием, мы и есть самая желанная жертва!

Вспышка, Гордеев выстрелил из нагана. Оранжевый язык пламени на долю секунды высветил личину колдуна, синий плащ. Пуля ударила в центр личины и… застряла там. Из отверстия медленно поползла жидкая тень.

Тайта шевельнул пальцами.

Петров, стоящий в центре поляны, вздернул голову. Из его рта, ушей, глазниц хлынул поток черного инея, приняв форму щупальцевидных жгутов. Они рванулись к людям. Один жгут обвил шею молодого бойца Каширина. Тот не успел даже вскрикнуть. Его лицо побелело, покрылось узором морозных цветов, и он рухнул, разбившись на сотни ледяных осколков.

Начался ад. Стрельба была беспорядочна. Пули проходили сквозь ноукки. Штыки ломались. А черные жгуты косили людей. От прикосновения живая плоть мгновенно кристаллизовалась и рассыпалась с тихим, ужасающим звоном.

Лейтенант Гордеев, обезумев, с криком «За Родину!» бросился с гранатой на самого Тайту. Синий плащ колыхнулся. Из-под личины брызнул сноп света — сгусток абсолютного холода и отрицания жизни. Свет ударил Гордеева. Не сжег, не отбросил. Он… растворил. Лейтенант замер, его фигура стала прозрачной, как очертание на замерзшем окне, а потом стерлась совсем.

— Отходим к скале! К скале! — ревел Крутов, стреляя очередями из ППД.

Остатки отряда откатился к большому валуну. Их осталось пятеро: Крутов, Алексей, Ваня, Степаныч и Гарин. Они прижались спинами к холодному камню.

Тайта снова заговорил, его голос звучал уже в самой их голове.
— Teidän uskontonne on nuori ja heikko. Teidän teräksenne on kylmää. Minun maani, minun uskoni on ikivanha ja syvä kuin jääjärvi. Nukkukaa.

Степаныч, слушая этот шёпот, закачался.
— «Вера ваша молода… сталь холодна… земля моя, вера древнее… глубже ледяного озера… Спите…»
Он шагнул навстречу ноуккам. — Тепло… Так тепло…
Его обволокло облаком инея, и через секунду на снегу лежала ледяная глыба.