Другое

Другое

Мне пришлось покинуть родной город. С возрастом он начал душить меня.

Я решил бросить всё, повесить офисный пиджак на гвоздь и уехать в глушь. Продал квартиру и прикупил тихий домик в небольшом посёлке. Близкие долго не могли понять моего рвения. В юности я ведь так отчаянно рвался в мегаполис... Но, видимо, все мы в молодости хотим откусить больше, чем способны проглотить. Амбиции, амбиции, а потом — бах, и ты осознаёшь, что ты самый заурядный клерк. Человек, чья жизнь сжалась до размеров бетонной коробки. Глухие, слепые стены одинокой квартиры давили меня до состояния точки, заставляя чувствовать себя букашкой перед холодным и беспощадным миром.

И вот я оказался здесь. Живой. Каждый день я видел приветливые лица, выучил имена всех соседей, стал захаживать к ним по вечерам на чай. Настоящая идиллия, которой мне так не хватало.

Тогда почему сейчас я сижу за столом, а моя правая рука судорожно сжимает холодную рукоять пистолета? Палец застыл на спусковом крючке, ствол просится к виску, а ладонь так вспотела, что оружие едва не выскальзывает. Как я докатился до этого?

Оно стоит там. За стеклом. Смотрит на меня сквозь ночную темноту и беззвучно насмехается. Я уже не могу думать ни о чём другом. Мой разум просто сдаётся.

А ведь всё началось с обычного силуэта, промелькнувшего в окне. В ту пятницу я, как обычно, гостил у соседа. Он выставил на стол бутыль домашнего самогона. Мы выпили. И вдруг в темноте за стеклом что-то резко дёрнулось — с коротким, противным скрипом. Тогда я не разглядел деталей. Списал всё на хмель и плохую погоду. Господи, как же я ошибался.

С тех пор тишина посёлка испарилась. Ночами дом наполнялся чужими звуками: знакомый скрип теперь постоянно сменялся странным, утробным бульканьем, будто кто-то захлёбывался прямо под моими окнами. Тяжёлый, липкий взгляд преследовал меня даже сквозь запертые ставни. Оно засело рядом. Оно выжидало.

Развязка наступила недели через две. Я вышел на крыльцо покурить перед сном и в кромешной тьме обо что-то споткнулся. Обо что-то податливое, мягкое и подозрительно мокрое.

Щёлкнул уличный фонарь. Меня тут же вывернуло наизнанку прямо на деревянный настил.

На пороге лежал мой сосед. Его грудь и живот превратились в сплошное месиво — одежда и плоть были разъедены до самых рёбер какой-то дымящейся дрянью. А из того, что ещё минуту назад было ртом, лениво пузырилась густая пена неестественного, черничного цвета.

Я вскинул голову и лицом к лицу столкнулся с ним.

Оно сидело на ветке старой яблони у самого крыльца. Сгорбленное, асимметричное, с неестественно длинными конечностями, которые плетями свисали до земли. На спине уродливо вздымался огромный горб. Но страшнее всего были глаза — огромные, залитые лихорадочным, влажным голодом. Они пришпилили меня к месту. Мы замерли друг напротив друга на бесконечные пару секунд.

А потом тварь открыла пасть. Из её горла вырвался хриплый, сдавленный звук, в котором я с холодной, тошнотворной ясностью разобрал отчаянное:

— По-мо-ги... мне.

В следующий миг существо неестественно дёрнулось и на четвереньках, ломая ветки, унеслось в темноту леса.

Три дня я не выходил из дома. Пил. Вздрагивал от каждого скрипа половиц. Пытался убедить себя, что мне привиделось. Не вышло.

Посёлок тем временем превратился в клетку. Участковый и двое крепких мужиков прочёсывали лес за моим участком. Они искали «безумного маньяка», а я сидел в подполе, слушал их голоса и чувствовал, как внутри меня что-то вибрирует в ответ.

Оно было рядом. Присутствие ощущалось не глазами, а кожей: воздух вокруг сгустился, стал тяжёлым, запахло озоном и гнилой черникой.

Я выбрался из подпола и выглянул в окно. Оно стояло у самого стекла. Спиной ко мне. Оно было... мной. Та же куртка, та же манера сутулиться, те же плечи. Но под тканью одежды кости жили своей жизнью: перекатывались, удлинялись, выпирали из-под кожи острыми углами. Оно медленно повернуло голову неестественно, на сто восемьдесят градусов, и я увидел своё лицо. Только глаза были пустыми чёрными воронками, в которых пульсировал холодный, вывернутый наизнанку свет.

Оно знало, что я смотрю. Оно знало, что наутро люди найдут труп ещё одного соседа — того самого, что активнее всех требовал выгнать «этого городского странника».

Оно подставило меня. А когда в дверь заколотили разъярённые соседи, я понял: оно не хочет меня убить. Оно хочет занять моё место.

Не знаю, ушли они или замерли под окнами. В какой-то момент внешние звуки просто исчезли, задавленные сплошным, высокочастотным звоном. Посёлок выплюнул меня в абсолютную, вакуумную изоляцию.

Я остался один на один со старым домом и тремя бутылками сомнительного алкоголя, оставшимися от покойного соседа.

На второй день одиночество перестало быть просто отсутствием людей. Оно обрело плотность. Навалилось на уши непрерывным звоном, от которого хотелось вскрыть черепную коробку ногтями. Скрип половиц превратился в пытку. Я ловил себя на том, что часами сижу неподвижно, боясь пошевелить пальцем, ведь если я издам звук, реальность вокруг может окончательно рассыпаться.

А на третий день я посмотрел на свои руки.

Я сидел у тусклой лампы и разглядывал линии на ладонях. Кожа казалась чужой. Слишком гладкой, почти восковой, словно её натянули на кости наспех, перед самым моим отъездом из города. Я попытался вспомнить своё детство. Лицо матери. Двор, где играл мальчишкой. Образы всплывали в голове, но они были плоскими. Словно я вспоминал не свою жизнь, а пересказывал сюжет чужого, дурно снятого фильма. Фрагменты памяти истончались, оставляя после себя только холодную, звенящую пустоту.

Были ли у меня вообще амбиции в мегаполисе? Был ли я клерком? Или этот дом, этот посёлок и эта куртка — единственное, что у меня когда-либо было, а всё остальное не имеет ко мне никакого отношения?

Из глубин дома донеслось тихое, утробное бульканье. Оно шло из ванной.

Я поднялся, чувствуя, как суставы коленей двигаются с едва заметным, неестественным опозданием, будто внутри тела разладился невидимый механизм. Подошёл к зеркалу над раковиной.