Другой край мира

54. Дай ему уйти

- Ты попрощалась с мамой? - спросил он.

Аяна помотала головой, потом снова прислонилась к его груди, слушая стук его сердца.

- У тебя на это есть ещё завтра и послезавтра. Аяна, сокровище моё, оторвись от меня. Посмотри на меня, сердце моё. Тебе надо попрощаться. Надо прощаться, чтобы отпустить, помнишь?

- Обними меня крепче.

- Аяна, а что значит твоё имя на вашем языке?

- «Пылающая». Ну, в смысле светлая. Сияющая. Когда я родилась, мои волосы были светлее. А "Айи" - что-то вроде «ненаглядная».

- А на арнайском оно значит «сокровище пути». Айэне. А моё на вашем?

- «Бурлящая вода».

- Хм. Меня назвали «тот, кто будет мудр».

- «Бурлящая вода» мне нравится больше.

- Твои глаза, как два родника в пустыне.

- А твои - как тёмный мёд.

- Аяна, мне надо что-то сказать тебе. Ты можешь не ехать со мной, если передумаешь. Ты можешь передумать в любой момент.

- Конда, ты делаешь мне больно этими словами.

- Прости. Я должен был. Ты столько раз говорила, что не смогла бы жить в нашем мире, что я должен был тебе сказать это. В первый день весны мы выходим из затона, и я хочу быть уверен, что ты понимаешь, на что идёшь.

- Я хочу быть твоей.

- Я хочу быть твоим. Я приду к тебе только этим вечером, а завтра не приду. Мы все будем ночевать на «Фидиндо». Ты должна подумать. Мне больно говорить это, но приходи, только если ты хочешь уехать со мной. Сегодня я схожу к твоему отцу.

- Хорошо.

Аяна навестила Олеми и ехала от неё на Пачу, завернувшись в шерстяное одеяло. От волнения она всё время мёрзла, и отогревалась только под боком у Конды.

Утром он сказал, что она должна подумать. О чём тут вообще думать? Но чем больше знакомых лиц попадалось ей на улице, тем тяжелее становилось на душе. Пачу месил копытами грязный снег дороги, и она с каким-то отчаянным ребячеством загадала на серую ворону, которая сидела на одной из крыш. Если та улетит налево - нужно будет остаться, направо - уехать с Кондой. Аяна даже махала руками, подъезжая, но ворона лишь каркнула и никуда не полетела.

В воздухе пахло талым снегом, под дорогой слышался закованный под каменную кладку поток, бегущий из небольшого ущелья в склоне. Пачу шёл, мерно размахивая хвостом, и огромные копыта оставляли следы в грязи.

Дома она посмотрела на свою маленькую стопку вещей. Немного одежды, праздничный наряд, пяльцы, нитки, игла, травы от болей, полотенце, гребни. Конда сказал, что много брать не надо, потому что в пути наряжаться будет некуда, а в порту Нанкэ можно найти всё что угодно.

Аяна опустилась на кровать и тихо заплакала. Она выходит из этого плавного, равномерного и ритмичного рисунка жизни, в котором перемещалась столько лет, и ей самой придётся сказать об этом маме и отцу.

- Мама, я хочу уехать.

- Хорошо, солнышко. Возьмёшь Пачу?

- С ними.

Мама закрыла глаза и побледнела.

- Всё-таки решила.

- Да. Когда ты узнала?

- Давно. Дай я поцелую тебя. Посидишь со мной?

- Ты отпускаешь меня?

- А я могу тебя удержать? Запереть? Только, я прошу, подумай. Солнышко, хорошо подумай!

Они сидели и плакали, обнявшись.

Отец зашёл позже и сидел молча, обнимая её. Он плакал, и Аяна плакала вместе с ним.

Вечером пришёл Конда.

- Аяна, - сказал он, - Айи.

Больше они ничего не говорили.

Аяна проснулась до рассвета и обняла Шоша, который спал у неё в ногах. Его тёплая шубка пахла деревом. Наверняка опять спал в сарае, где отец мастерил маленькую повозку для мамы. Аяна вспомнила, что через пару дней после их отъезда отец должен был забрать игреневую кобылку из верхней деревни, и у неё кольнуло сердце.

Она не увидит, как будет расти Вайд, не увидит малыша, который родится у Тили. Нэни, Миир, все, кого на знала... Она готова была дать руку Конде и идти за ним на свет и в самую густую непроглядную тьму, но лица тех, кого она оставляла позади, тревожили её.

Она спустилась в купальню и нашла там рыдающую Лойку.

- Ты плачешь из-за Верделла? - спросила она, разглядывая волосы сестры, которые она, похоже, снова укоротила, и теперь уже намеренно. - Или из-за меня?

- И то, и другое, - всхлипнула Лойка. - А больше из-за того, что у меня сегодня тоже начались женские дни, как и у вас всех, и я теперь буду как любая другая девчонка, а потом вырасту и стану такой же унылой, как и все тут!

Она рыдала, уронив голову. Аяна обняла её.

- Лойо, милая, это не так страшно - быть как все.

- Это страшнее всего, - прошептала Лойка. - Меня здесь так всё злит! Тупые люди, тупые правила. Тебе везёт, ты уезжаешь. А я остаюсь!

Она выбежала из купальни, хлопнув дверью так, что одно из сидений со скрипом откинулось, а дед Баруф начал браниться из своей комнаты.