Дружи наперекор всему

Глава 4. Жираф читает письма

Вернувшись в дом Дерека и сказав друзьям, что ему надо побыть одному, Гарри поднялся в комнату, в которой ночевал с Невиллом (Гермиону устроили в спальне девочек, дочерей Дерека, они учились в пансионе, учебный год-то официально ещё не закончился). Сел на кровать и дрожащими руками принялся сортировать письма по датам.

Вот и самое первое. Отправлено до востребования уже через неделю после того, как они расстались. Гарри нахмурился, поднял глаза к потолку, вспоминая…

Вот дядя Вернон никак не соглашается съезжать из родного дома, целый месяц спорил и ругался, отстаивая пошатнувшийся авторитет. За последние четыре недели Вернон Дурсль менял решение каждые двадцать четыре часа и при этом всякий раз либо затаскивал вещи в машину, либо вытаскивал их из неё. Больше всего понравился Гарри тот случай, когда дядя Вернон, не знавший, что Дадли, в очередной раз укладывая чемодан, засунул в него свои гимнастические гири, попытался забросить его в багажник и рухнул на землю, ревя от боли и зверски ругаясь.

Но в конце концов дядя сдался и в тот день, прощаясь, протянул Гарри правую ладонь для рукопожатия, но в самый последний миг спасовал и просто сжал её в кулак и помахал им вверх-вниз, точно метроном.

А вот Дадли почти признался в любви, сказав:

— Я не думаю, что ты зря занимаешь тут место.

И стала понятна одинокая кружка с остывшим чаем, оставленная им под дверью в комнату Гарри. Это Дадли попросил прощения и простился с ним по мере своего разумения и гордости…

Тётя Петунья, прижимавшая к лицу носовой платок, обернулась на оклик мужа с улицы. Похоже, она не ожидала того, что останется с Гарри наедине. Торопливо сунув платок в карман, она произнесла:

— Ну… всего хорошего. — И, не оглядываясь, пошла к двери.

— Всего хорошего, — сказал Гарри.

И тогда она остановилась, обернулась. На миг у Гарри возникло наистраннейшее чувство, будто она хочет что-то сказать ему: тётя Петунья смерила его непонятно робким взглядом и, казалось, совсем уж собралась открыть рот, однако затем чуть дернула головой и выбежала из комнаты, чтобы присоединиться к мужу и сыну.

Спустив глаза с потолка, Гарри посмотрел на письма — о чем Дурсли могут ему писать? Ощущая странную робость, он протянул руку и взял самое первое — от Петуньи. Распечатал конверт, вынул лист, развернул, вздохнул и вчитался в строчки.

«Дорогой Гарри.

Прежде всего я хотела бы извиниться перед тобой за всё плохое, что ты видел от меня и Вернона.

Мы же не со зла. Просто с того дня, как ты появился у нас на пороге, вся наша жизнь пошла наперекосяк: умер папа, твой дедушка, Гарри Эванс, тебя Лили назвала в честь отца… Он всего на месяц пережил маму. Двое похорон почти друг за другом, потом обнаруженный под дверью племянник без документов. Врач, которому не понравился подозрительный раненый ребёнок, свалившийся невесть откуда. Люди из социальной опеки, полиция, арест Вернона… Его заподозрили в садизме, якобы он порезал ребёнка. Меня тоже прижали к ногтю, потому что я ничем не могла доказать, что ты наш племянник. И только фото Лили, чудом сохранившееся, смогло убедить всех в том, что у меня была сестра и что у неё мог быть ребёнок. Да и то не сразу всё решилось. Тебя хотели передать в фостерскую семью. Наверное, надо было оставить тебя там, но они позвонили и сказали, что мальчик больной и странный. Что он пугает их. Я знала, почему, и постаралась убедить социальщиков вернуть тебя в семью.

Разумеется, такая встряска далеко не способствовала тому, что мы полюбим тебя, внезапно свалившегося из ниоткуда на наши головы. Напротив, ты вызывал отвращение и ненависть за ту нервотрепку, которую принес своим появлением. Твои плач и просьбы игнорировались и пресекались. От капризов тебя отучили быстро. Прости за это.</i>

С твоими магическими выбросами мы тоже придумали, как бороться. Честно говоря, это я просто вспомнила, как папа гасил магию маленькой Лили — он оклеил стены её комнаты муассанитовой пленкой, а над кроватью установил пирамиду из фольги. О папином методе я рассказала мужу, и Вернон обил стены чулана под лестницей звукоизоляционными обоями и специальной фольгой, которая, как уверяли продавцы, поглощала все волны и эманации, всякие радиационные элементы. Он приготовил чулан основательно, проклеив-пробив антирадиационной изоляцией сверху донизу, после чего мы посадили тебя туда. Там ты никому не мог навредить.

С тех пор так и повелось: стоило тебе заплакать и начать магичить, как мы тут же хватали тебя и сажали в чулан, где ты мог чудесить сколько угодно, не поджигая и не взрывая нам дом.

Потом, с годами, когда фольга обветшала и частично облезла, её содрали со стен, потому что ты научился контролировать свои магические выбросы. Признаю, жизнь в тесном темном чулане привела к известным результатам. Ты вырос с твердым убеждением, что мы тебя не любим. Это не так. Мы боялись твоих эмоций, боялись магии. Когда ты радуешься — происходят всякие курьезы, когда грустишь, напротив, случается плохое: что-то сгорает или взрывается. Поэтому мы с Верноном выработали постоянную тактику — никаких эмоций при тебе, создали эмоциональную дистанцию между тобой и нами. Это уже после Вернон начал срываться на тебя, когда убедился, что ты нас не покалечишь и не убьешь.

Гарри, прости нас, очень прошу, меня так тронули твои слова, когда ты сказал, что Волан-де-Морт либо начнет нас пытать для того, чтобы выпытать, где ты, либо возьмет нас в заложники, а ты придешь и попытаешься нас спасти. Твои слова удивительным образом показали нам, насколько ты человечен, несмотря на всё дурное с нашей к тебе стороны. Ты родной наш человечек, и я только сейчас это поняла. Гарри, родной, хороший, прости нас за всё и прими в дар этот дом на Тисовой, потому что я больше не знаю, чем, кроме благодарности, выразить тебе свои чувства.