Дружи наперекор всему

Глава 8. Змеиная прямолинейность

Полет на вертолете — это ни с чем не сравнимые ощущения. Никакого сравнения с самолетом, но одно дело — лететь над облаками и видеть только небо, и совсем другое — парить на высоте птичьего полета и рассматривать леса, поля, дома, которые выглядят как игрушечные. Впрочем, Невиллу самолет был неведом и ему не с чем было сравнивать, но впечатления от полета он получил самые упоительные, такие, что у него дыхание в зобу спирало… Еще более невероятные впечатления Невилл получил при полете в кабине летчиков на месте второго пилота — да-да, ему оказался доступен и этот эксклюзив!

Неудивительно, что все проблемы и неприятности сверху показались очень мелкими. Но вот что поразительно: когда полет закончился и вертолет спустился на землю, они остались такими же ничтожными. Спросите, почему? Просто там, под облаками, Невилл испытал ощущение невероятной легкости и обрел новый взгляд на мир.

Мурашки по коже, головокружение, щекотание нервов, бабочки в животе, адреналин, невесомость, необыкновенная красота с высоты птичьего полета на скорости ста восьмидесяти километров в час, вселенская любовь к природе, жизни, и всё это — полет!!!

Ну честно же, ни малейшего сравнения с трансгрессией, когда тебя скучно и банально пропихивают сквозь длинный шланг! С этим мог сравниться разве что полет на фестрале… но, к сожалению, это было ночью и слишком быстро — встречный ветер норовил сорвать с костлявой спины коня, и приходилось крепко держаться за выпирающую горбом холку. Вдобавок было темно, так что никакого удовольствия или особых потрясений от того полета Невилл не испытал.

Когда перестали дрожать колени и кружиться голова, Невилл почувствовал себя обновленным — так поразило его путешествие на вертолете. Виконт стоял рядом и с независимым видом обозревал горизонты, терпеливо дожидаясь, когда парень очухается от своего первого перелета. Дождался. С вежливым полупоклоном простер вперед руку, приглашая двигаться в направлении небольшой крепости, желтеющей вдали. На всё ещё подгибающихся ногах Невилл поковылял к резиденции семьи Бейли, внутренне готовясь ко встрече с бабушкой.

Бабушка… старенькая, седенькая, казалась совсем крошечной в огромном кресле-качалке. На коленях — клетчатый плед, в руках — книга, на носу — очки. Невилл подходил к ней, как к хрустальной вазе, стоящей на высокой неустойчивой тумбе. Но дух, светящийся в глазах бабушки, был прежним: несокрушимым и воинственным. Красиво изогнув бровь, она с ехидной насмешливостью смотрела, как крадется к ней внук. Когда он подошел ближе и остановился в нерешительности, бабка нетерпеливо рявкнула:

— Невилл, я ещё не покойница! Смелее!

Узнав прежнюю старушку с боевым настроем, Невилл с облегчением шагнул к ней и отдался её крепким объятьям. Прижимая к себе бабулю и вдыхая её родной запах, Невилл спиной ощутил ещё чьё-то присутствие — некто появился на террасе и встал позади юноши. И Невилл, разворачиваясь к ней от бабушки, уже знал, кто это. Полумна.

Тоненькая и изящная, она стояла у перил и смотрела на него огромными синими глазами, пугающе глубокими и ищущими. Он не спрашивал, откуда она взялась и почему тоже здесь — это было уже неважно. Важно, что она здесь.

Храм мой — тело твое белое…

Вольно трактуя строку Писания, —

Господи, что я с собою делаю

В явном соблазне непонимания…

Откуда-то издалека донеслись слова неизвестной песни на неизвестном языке. А может, они шли из сердца — ведь слова были так понятны…

Читаю ладони твои, как Библию,

Вглядываясь в каждую черточку пристально,

Иду Израилем, прохожу Ливию,

Возвращаюсь к Истокам жадно, мысленно…

В унисон песне Невилл трепетно взял маленькие ладошки и пальцами провел по всхолмьям и складкам, вдоль каждой черточки-изгиба. Заглянул в глаза.

Лбом запыленным коснусь коленей:

Так, припадая к порогу церковному,

Раненый воин, бредущий из плена,

Спешит к высокому и безусловному Слову.

Да, он тоже раненый воин, тоже спешит к своему храму — Луне. Прижаться лбом ко лбу и смиренно выслушать следующий куплет, пропуская его сквозь сердце…

Наполненные смирением,

Рвутся цветы из-под снежной скатерти,

Или осенних лесов горение

Огненной лавой стекает к паперти.

Да, это именно то, что я чувствую. Луна, как же долго я к тебе шел!..

Плечи твои… Не на них ли держится

Весь этот свод, изукрашенный фресками? —

Не Богоматерь, не Самодержица,

Не Баба степная с чертами резкими…*

Дальнейшие слова песни были приглушены поцелуем, а потом и вовсе стихли, потому что стало не до неё. Двое воссоединились и существовали теперь только друг для друга. И тихо улыбалась в кресле-качалке старая леди, любуясь прекрасной юной парой.

***

После того разговора с мамой и последовавшего эмоционального всплеска Гермиона стала более открытой. Кошмары войны отпустили её. А вот с Гарри всё было сложнее, намного сложнее, его могла отогреть только Гермиона. Только её руки, её душа, её улыбка. В тяжелых липких снах, полных вязкого болотного бреда, всё так же звучал хохот мерзкого безносого урода и шелестел вкрадчивый голосок Дамблдора с его вечной, набившей оскомину фразой «всё это ради общего блага, мой мальчик», после чего вздымался кверху наставительный сухонький перст и высверкивали из-за половинчатых очков голубые рентгены глаз. Эти глаза догоняли Гарри, и он с криком просыпался, не в силах выдержать предательства того, кому он когда-то верил, как самому себе… И тут же оказывался в теплых объятиях Гермионы, ласкающей и целующей его, шепчущей на ухо нежные слова, утешающей и отгоняющей кошмары прочь. Только своей Гермионе он так доверял и только её благо для Гарри было основополагающим и имеющим смысл. Пока она дышит, ходит, улыбается, смотрит на него своими невозможными глазами — значит, всё хорошо. Все остальное не имеет смысла. Поэтому, хотя в его сердце живет война, но бьется оно только для Гермионы.