Дуэль сквозь века. Тайна усадьбы Корф.

Глава 1

Осенний дождь с самого утра резал стекла усадьбы длинными, холодными иглами. К
полуночи он превратился в плотную водяную стену, за которой окончательно
скрылись и вековые липы парка, и разбитая дорога к шоссе. Старые
деревянные рамы в библиотеке тихо, жалобно подвывали под порывами
ветра, словно просились внутрь, погреться у камина.

Я посильнее натянула на пальцы рукава старого шерстяного кардигана и сделала
глоток из кружки. Мятный чай уже остыл, оставив на языке горьковатый
травяной привкус.

На массивном дубовом столе, за которым когда-то принимал пациентов мой прадед,
высилась ровная стопка документов. Для любого нормального человека это была
просто бумага. Для меня — смертный приговор моему прошлому. Красные печати
юридического отдела компании «Волк Девелопмент» горели на белых листах, как
капли свежей крови. Предписание о выселении, постановление суда о признании
аренды земли недействительной, уведомление об изъятии участка для
муниципальных нужд… Красивые, гладкие юридические термины, за
которыми скрывалось банальное, грязное рейдерство.

Я устало потерла переносицу. Спина затекла от многочасового сидения в одной
позе, а пальцы едва гнулись от сырого холода, сквозящего из углов. Усадьба
Корфов умирала медленно и больно. Пахло старой олифой, сухими травами, которые
я раскладывала по углам от сырости, и осыпающейся штукатуркой. В этом доме не
было центрального отопления, только старый камин, угли в котором уже
подернулись серым пеплом.

— Ну же, Варя, думай, — пробормотала я себе под нос, вглядываясь в строчки
последнего предупреждения. — Ты ведь адвокат. Должна же быть хоть одна
лазейка. Хоть какая-то зацепка, чтобы отложить это чертово слушание.

Глава «Волк Девелопмент» Валериан Волк обставил все безупречно. Мои счета были
заблокированы под предлогом проверки, коммунальные службы города внезапно
нашли десятки нарушений в проводке дома, а полиция лишь разводила руками.
Земля под усадьбой стоила миллионы, а одинокая девушка-юрист без связей и
денег казалась им легкой добычей.

Я могла бы сдаться. Взять те гроши, что они предлагали в качестве компенсации,
купить крошечную однокомнатную квартиру на окраине Москвы и забыть этот
кошмар. Но каждый раз, когда я смотрела на облупившиеся стены библиотеки,
на эти книжные полки из мореного дуба, сердце сжималось от тупой, упрямой боли.
Здесь умерла моя мама. Здесь прошло мое детство. Эта усадьба была единственным,
что связывало меня с моим родом. Позволить снести её и закатать под асфальт
очередной торговый центр казалось мне настоящим предательством.

«Вспышка молнии на мгновение превратила беспросветную темень за стеклом в призрачный, мертвенно-белый пейзаж. Следом за ней раздался сухой, трескучий удар грома, заставивший задрожать массивные стены усадьбы».

Ветер с силой швырнул пригоршню ледяных капель в окно, заставив старое стекло
испуганно звякнуть.

Внезапно лампа под зеленым стеклянным абажуром мигнула. Раз, другой. Нить
накаливания вспыхнула ядовито-желтым и с сухим щелчком погасла.
Библиотека мгновенно погрузилась во мрак, разбавляемый лишь багровым,
едва заметным свечением догорающих в камине углей.

Я вздохнула. Коммунальщики Волка снова «ремонтировали» подстанцию. В усадьбе это
происходило регулярно за последний месяц.

Наощупь, прекрасно помня каждый сантиметр стола, я протянула руку к каминной
полке. Мои пальцы коснулись спичечного коробка. Сухой, резкий треск, вспышка
серного пламени, на секунду выхватившая из темноты мои дрожащие пальцы, и
комната наполнилась резким запахом серы.

Я поднесла спичку к фитилям свечей в тяжелом серебряном подсвечнике. Металл был
холодным как лед и покрыт благородной темной патиной. Этот подсвечник — одна из
немногих вещей, уцелевших после революции и войн. На его основании был
выгравирован фамильный герб: распахнутое крыло ворона, сжимающее
сломанный клинок.

Когда мои пальцы плотно легли на холодную рукоять серебряного прибора, по коже
вдруг пробежала странная теплая волна. Это было похоже на легкий удар
статическим электричеством, только вместо боли я почувствовала странное
покалывание, распространившееся от ладони к самому плечу. Волоски на руках
встали дыбом.

Я подняла подсвечник повыше. Три неровных огонька свечей разогнали тьму в
радиусе полутора метров. Я повернулась к стене, где среди пустых рам
висел единственный уцелевший портрет.

С темного холста на меня смотрела Елизавета Корф — младшая сестра того самого
барона Константина, который бесследно пропал в девятнадцатом веке. Портрет
чудом уцелел, спрятанный в кладовой среди старого хлама. Елизавета была
удивительно похожа на мою маму, да и на меня саму. Те же жесткие темные
кудри, упрямый разлет бровей и глаза — темные, почти черные, с едва заметными
золотистыми искрами на самом дне зрачка.

— Ну что, бабушка Елизавета, кажется, твой дом доживает последние дни, — тихо
прошептала я, всматриваясь в ее застывшее лицо. — Прости. Я правда стараюсь.
Но силы слишком не равны.

В этот момент за окном громыхнуло так, что пол под моими ногами завибрировал.
Это был не обычный гром. Звук показался мне странным — плотным, раскатистым,
словно где-то совсем близко, прямо над крышей, разорвался артиллерийский
снаряд.

В ушах неприятно заложило, как при резком спуске в метро. Воздух в библиотеке
мгновенно стал тяжелым, густым, его сделалось трудно вдыхать. Пламя трех
свечей на подсвечнике вытянулось вверх, меняя цвет с теплого желтого на
неестественный, фосфорически-синий.

Я замерла, прижав подсвечник к груди. Сердце колотилось в горле тяжелыми,
неровными толчками.