Дух одуванчиков

Сверчковая жизнь

Мои дикие, шершавые дни. Ни на каком другом полотне, героиня не казалась бы более несчастной, чем я, стоя у буфета на кухне.

Не знаю, почему тебе пишу. Ты не ответил мне, да и не должен был. Почтовые ящики в интернете... знаю лишь, что твоя фамилия начинается на "С". Далее череда не логичных цифр, пробелов и всё. Горстка тебя.

Дерзким с моей стороны было писать тебе. Возможно, всё -- таки, когда-нибудь мои письма прочитают. Они покажутся солёными, спелыми и сорвавшимися тяжестью леденца с чашелистика.

Мои дымчатые дни не окрашены ни в один цвет. Но и бесцветными их не назвать. 

Мама обиделась. Сказала ей, что никогда не смогу называть папой её мужа. Папа у меня один. 

Ездила на кладбище. Там нет его фотографии. Лишь квадратный памятник, со словами: чистый лист. Этот памятник нам принесли и поставили у двери. Кто? Не знаю. Может, из папиных богемных друзей? Я им благодарна. Памятник наверняка заказал тот, кто любит моего папу. Очень любит. 

"Чистый лист" -- десять букв. Согласно древнему поверью -- десять, как единица -- очень сильное число. Где бы папа ни был, оно поможет ему.

Пытаюсь зарыться в книги. Но отключили сезонное отопление и согреваться непросто. Вышла в сад.

Сад осиротело расположился по некоторым сторонам нашей прежней Хижины и кажется не настолько моим, как раньше. Конечно, это не так. Но иногда думаю глаза Хижины всё же разглядывают меня с непокорством вопросов.

Хижину кто-то купил. Мама сказала об этом, как говорит о погоде, помидорах или пустом почтовом ящике.

Для неё Хижина -- уже не её. А мне бы хотелось зайти. Слышала, кто-то выгружал вещи. Не смотрела на дорогу через кухонное окно -- не хотелось видеть людей, которые купили возможность оставлять свои чужие следы в нашей любви

Плакала. Закрыла уши ладонями и плакала. Тихо. Так играют сверчки на своих маленьких скрипках. Играют и плачут от невозможности изменить свою насекомую, сверчковую жизнь. 

Слышу, как моя незнакомая соседка расставляет мебель. Почему соседка? Представила её. К тому же она тихо ходит, почти бесшумно. Наверно, огненная смерть моего папы пришла так же бесшумно в тот поздний вечер, когда он заснул в нашей с ним мастерской.

Папа предчувствовал что-то. Ему накануне приснился странный сон и он уверял меня, что если что-то и призойдёт, он выживет. Больше я в сны не верю.

В сны и мосты между землёй и небом, птицами и садами. Нет, впрочем, мосты между садами и небесами наверно есть, иначе, как птицы знают, куда им лететь? Как целуют цветы на рассвете? Как танцуют на разноцветных лепестках?

Сейчас спиной к саду сижу у тополя среди дикого пространства, ошеломлённого красотой мая и ещё чем-то.

Окна Хижины за моей спиной. Окна Подчердака над ней. Думаю, моя новая соседка снизу заприметила меня. Всё равно. Не хочу ни с кем говорить.

Разве только с тобой. Почему? Два ответа. Первый: мы не знакомы.

Второй: мне сказали, тебе труднее, чем мне. А я не могу представить кого-то кому хуже. 

Назвала тополь Тополиной Прялкой, как в одном из своих стихов. Тополиная Прялка является опорой для меня, но плачет. Только вместо слёз у неё -- тополиные почки. Они то и дело падают в копну моих рыжих, вьющихся волос.