Дурак в доме-золото в кармане.

Пролог.

Пролог

Максимилиан Орлов ненавидел понедельники не потому, что был оригинален. Оригинальность, по его глубокому убеждению, вообще сильно переоценивали люди, которым больше нечем было гордиться.
Понедельники он ненавидел честно, стабильно и с тем редким постоянством, которое обычно приписывают семейным ценностям, древним проклятиям и бухгалтерии. В понедельник у людей окончательно ломалось то, что они мужественно пытались не трогать в пятницу. В понедельник начальство вспоминало, что у него есть власть. В понедельник пользователи выходили из выходных с лицами людей, переживших личную битву с техникой, бытовой техникой, собственными детьми и здравым смыслом — и, разумеется, проигравших всем сразу.
В семь сорок три утра Максимилиан стоял у окна своей кухни на четырнадцатом этаже, держал кружку остывающего кофе и смотрел, как внизу по мокрому асфальту ползут машины.
Город был серый, шумный и помятый, как лицо человека, которого слишком рано подняли и заставили делать вид, что он счастлив жить. Между высотками тянулся влажный мартовский воздух, пахло талым снегом, бензином, мокрой пылью и чем-то неопределённо кислым от мусорных баков во дворе. Небо висело низко, безразличное, будто тоже вышло на работу не по любви, а по графику.
— Прекрасно, — сказал Максимилиан кружке. — Даже погода сегодня выглядит как системная ошибка.
Кружка, в отличие от людей, не возражала. Именно поэтому Максимилиан её уважал.
Он был худым, длинным, угловатым, с тем типом телосложения, про который пожилые тётки говорили: «Кормить тебя надо», а врачи — «Старайтесь больше двигаться». Сам Максимилиан считал, что двигался вполне достаточно: от рабочего кресла до кофемашины, от кофемашины до лифта, от лифта до офисного кресла. Если Вселенная хотела большего, ей следовало предусмотреть более внятную систему мотивации.
Очки в тонкой чёрной оправе сползали на переносицу. Тёмные волосы, слишком длинные для строгого офиса и слишком короткие для романтического образа, торчали после сна так, будто ночью у них было отдельное совещание, закончившееся дракой. На подбородке темнела щетина — не мужественная, а скорее забытая. Лицо было не некрасивым, но совершенно невыгодно поданным: узкое, бледное, с резкими скулами, усталыми глазами и вечным выражением человека, который уже понял, где именно вы ошиблись, но пока решает, стоит ли портить вам утро.
Обычно стоило.
Телефон на столе завибрировал. На экране высветилось сообщение из рабочего чата.
«Макс, ты уже едешь? У нас тут принтер не печатает».
Максимилиан посмотрел на сообщение, потом на кофе, потом снова на сообщение.
— О нет, — тихо произнёс он. — Принтер не печатает. Великая цивилизация на краю гибели.
Он поставил кружку, взял телефон и набрал:
«Он включён?»
Ответ пришёл почти сразу:
«Не знаю».
Максимилиан прикрыл глаза.
— Господи, дай мне сил не отвечать честно.
Он написал:
«Проверьте питание».
Пока он собирался, телефон ещё дважды вибрировал. Сначала кто-то из отдела продаж жаловался, что «всё пропало, база не открывается», хотя база, как выяснилось ещё на прошлой неделе, не открывалась у них исключительно в головах. Потом бухгалтерия прислала фотографию экрана с ошибкой, где половину текста закрывала ладонь. Максимилиан увеличил фото, посмотрел на один видимый уголок сообщения и устало усмехнулся.
— Шаманство по отпечатку пальца. Передовая диагностика.
Он надел чёрную толстовку, тёмные джинсы, старые кроссовки, которые давно заслуживали пенсию, и куртку. На полке у двери лежал бейдж бизнес-центра, связка ключей, флешки, отвёртка с набором бит, тонкий фонарик, запасная мышь и шоколадный батончик. Батончик был частью аварийного комплекта. В отличие от многих сотрудников офиса, батончик хотя бы приносил пользу молча.
В лифте пахло мокрыми куртками, дешёвым парфюмом и чужим утренним раздражением. На восьмом этаже вошла соседка с маленькой собакой, которая посмотрела на Максимилиана с таким презрением, какое людям обычно приходилось годами оттачивать в токсичных браках.
— Доброе утро, — сказала соседка.
— Это спорное утверждение, — ответил Максимилиан.
Соседка моргнула.
— Что?
— Ничего. Собака согласна.
Собака фыркнула. Максимилиан мысленно поставил ей плюс один к интеллекту.
До бизнес-центра он добрался на метро. В вагоне люди стояли плотной серой массой, пахло влажной шерстью, металлом поручней, утренней выпечкой из чьего-то пакета и раздражением, настолько густым, что его можно было бы разливать в банки и продавать начальникам отделов. Максимилиан держался за поручень двумя пальцами, стараясь не касаться лишнего, и читал на телефоне форум по исторической стратегии.
Там спорили о том, насколько реалистично в игре была сделана система трёхполья и почему разработчики опять упростили металлургию до кнопки «улучшить кузницу».
Максимилиан хмыкнул.
«Потому что если сделать честно, половина игроков умрёт от скуки, пока будет искать нормальную болотную руду», — написал он.
Ему тут же ответили:
«Ну да, великий эксперт пришёл».
Максимилиан набрал:
«Не великий. Просто я читаю описание механик. Это редкая древняя магия, называется “буквы”.»
Вагон качнуло. Кто-то наступил ему на ногу. Максимилиан поднял глаза на крупного мужчину в пуховике.
— Извините, — сказал тот не глядя.
— Ничего, — ответил Максимилиан. — Моя нога как раз мечтала о близости.
Мужчина посмотрел на него, не понял, отвернулся.
Максимилиан снова уткнулся в телефон.
Стратегии он любил с детства. Не стрелялки, где нужно было бегать и истерически нажимать всё подряд, не гонки, где смысл жизни сводился к тому, чтобы войти в поворот и не материться, хотя обычно это был единый процесс. Нет. Он любил стратегии.
Исторические, экономические, градостроительные, выживаческие. Те, где начиналось всё с жалкой деревни, трёх крестьян, одной козы и надежды, а заканчивалось — если игрок не был идиотом — крепостью, торговлей, ремеслом, армией, дорогами, налогами, складами зерна и населением, которое наконец переставало дохнуть каждую зиму просто потому, что кому-то пришло в голову построить амбар рядом с болотом.
Максимилиану нравилось видеть причинно-следственные связи. Посадил рожь на истощённой земле — получил жалкий урожай и голод. Дал земле отдохнуть, пустил туда скот, потом засеял бобовыми — через сезон получил лучше. Улучшил плуг, усилил лемех, правильно распределил волов — вспашка пошла глубже. Добавил нормальный водоотвод — перестало гнить зерно. Построил мельницу не там, где красиво, а там, где есть перепад воды, — получил муку, деньги и внезапное уважение местных жителей, которые пять минут назад считали тебя придурком.
В реальной жизни всё было почти так же. Только вместо крестьян — пользователи. Вместо козы — бухгалтерия. Вместо голода — дедлайны. А уважения, как правило, не давали даже после спасения сервера.
Бизнес-центр «Атриум-Плаза» возвышался над перекрёстком стеклянной холодной коробкой. В отражении фасада дробились машины, рекламные вывески, люди с бумажными стаканчиками кофе, редкие грязные сугробы у бордюров. В холле пахло дорогим освежителем воздуха, мокрым камнем и стерильной скукой. Охранник Николай, крепкий мужчина с лицом вечного подозрения, кивнул Максимилиану.
— Опять рано, Орлов?
— Я просто не успел придумать правдоподобную болезнь.
— Женился бы, было бы проще. Жена бы отмазала.
— Коля, я айтишник. У нас отношения с техникой. Она хотя бы честно пишет ошибку.
Охранник засмеялся, но не сразу, а с задержкой, как старый ноутбук.
На двадцать втором этаже находился офис компании «НордСофт Лоджик». Название звучало солидно, почти скандинавски, хотя на деле фирма занималась разработкой, сопровождением, интеграцией, срочным ремонтом чужих решений и тем прекрасным видом деятельности, который в народе назывался «сделайте, чтобы работало, а как — нас не волнует».
Утренний офис был похож на аквариум, в который забыли налить вдохновение. Серые перегородки, стеклянные переговорки, белые столы, провода, мониторы, кружки, стикеры, коробки с техникой и люди, уже сидящие на местах с лицами побеждённых налогоплательщиков. Где-то щёлкала клавиатура, где-то бурлил кулер, где-то тоненько пищал сканер. Из кухни тянуло растворимым кофе и подгоревшим тостом.
— Макс! — позвала из-за стойки ресепшен Лиза, офис-менеджер, всегда яркая, как рекламный баннер, и примерно такая же утомительная. — Там принтер…
— Включили?
Она виновато улыбнулась.
— Теперь да.
— И?
— Печатает.
— Чудо. Срочно занесите в летописи.
Лиза рассмеялась.
— Ты такой язва.
— Это не язва, это защитная оболочка. Без неё меня давно бы съели пользователи.
За своим рабочим местом Максимилиан поставил рюкзак на пол, включил компьютер и несколько секунд смотрел, как загораются мониторы. Его стол был островком организованного хаоса: две клавиатуры, три мыши, внешний диск, открытый блокнот с короткими жёсткими пометками, отвёртки, кабели, тестер, чашка с надписью «Не трогать. Я тоже не трогаю ваши ошибки». На одном мониторе открылась рабочая система заявок, на втором — консоль, на третьем — чат.
Заявок было двадцать семь.
Максимилиан медленно вдохнул.
— Отлично. Люди начали день с преступлений против здравого смысла.
Первая заявка: «Не работает интернет».
Он открыл подробности. В комментарии было: «Вчера всё работало».
— Весомый технический аргумент, — пробормотал он. — Вчера и Римская империя когда-то существовала.
Вторая: «Компьютер шумит».
Третья: «Почта странно себя ведёт».
Четвёртая: «Нам срочно нужен доступ ко всему, потому что директор сказал».
Максимилиан на секунду застыл.
— Конечно. Директор сказал. Великий протокол авторизации бронзового века.
Он ответил на четвёртую сухо и вежливо, то есть максимально опасно:
«Пришлите письменное согласование с перечнем доступов, сроком действия и ответственным лицом».
Через минуту в чат прилетело от начальника отдела продаж, Сергея Павловича:
«Макс, ну что ты начинаешь? Надо быстро».
Максимилиан написал:
«Быстро — это когда потом быстро ищут виноватого. Я сегодня не в роли жертвенного козла».
Сергей Павлович поставил сердитый смайлик.
Максимилиан посмотрел на него с лёгким интересом. Смайлики в деловой переписке он считал симптомом профессиональной беспомощности.
К десяти утра он успел починить почту, найти отвалившийся сетевой кабель, объяснить юристам, что «сервер сам удалил файл» звучит красиво, но неправда, и вернуть к жизни ноутбук замдиректора, залитый чем-то липким. Замдиректор уверял, что это была вода. Максимилиан понюхал клавиатуру.
— Вода с карамелью, молоком и чувством вины?
Замдиректор покраснел.
— Кофе.
— Неожиданно. Прямо как весна для коммунальщиков.
В одиннадцать его вызвали в переговорку на совещание по новому оборудованию. Максимилиан не любил совещания. Он считал, что девяносто процентов совещаний можно заменить одним письмом, семь процентов — одним ударом по столу, а оставшиеся три процента вообще не должны были рождаться.
В переговорке уже сидели директор филиала Громов, начальница закупок Марина, финансовый директор с каменным лицом человека, который подозревает всех в попытке потратить деньги, и двое представителей «стратегического партнёра». Партнёры улыбались так, будто им платили за количество зубов в минуту.
На столе лежали глянцевые буклеты. На экране — презентация с крупными словами: «НОВОЕ ПОКОЛЕНИЕ. ПРОИЗВОДИТЕЛЬНОСТЬ. ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНАЯ АДАПТАЦИЯ».
Максимилиан сел у края стола и сразу понял, что сейчас будет больно.
— Максим, — сказал Громов, который принципиально не называл его полным именем, потому что считал это лишней роскошью. — Нам прислали тестовый образец нового вычислительного блока. Японско-китайская разработка, ограниченная партия. Поставщики говорят, мощность фантастическая. Хотим поставить на демонстрационный стенд.
— Поставщики обычно говорят то, за что им платят, — заметил Максимилиан.
Один из представителей улыбнулся шире.
— Устройство действительно уникальное. Гибридная архитектура, самонастраивающиеся вычислительные ядра, экспериментальная система энергораспределения.
— Перевожу с маркетингового: греется, жрёт ток и документации нет.
Марина кашлянула, пряча улыбку.
Финансовый директор поднял глаза.
— Орлов, без сарказма можно?
— Теоретически. Но тогда упадёт точность диагностики.
Громов поморщился.
— Надо просто проверить, подключить, посмотреть стабильность.
— «Просто подключить» — это фраза, после которой обычно вызывают меня уже ночью.
Представитель партнёра пододвинул к нему буклет.
— Там всё безопасно. Сертификация в процессе.
Максимилиан посмотрел на него поверх очков.
— В процессе — это как беременность. Результат ещё не предъявлен, но все уже нервничают.
В переговорке повисла пауза. Марина уткнулась в планшет. Плечи у неё чуть подрагивали.
Громов вздохнул.
— Макс, хватит. Образец уже внизу, на техническом складе. Разберись сегодня. К вечеру нужен отчёт.
Максимилиан медленно повернул голову к окну. За стеклом висел мокрый город, машины внизу двигались мелко и бессмысленно, как муравьи, у которых сломалась карта.
— Конечно, — сказал он. — Почему бы не доверить экспериментальную железку без нормальной сертификации человеку, который сегодня уже спас принтер и карамельный ноутбук. Логическая эволюция.
— Вот и отлично, — сказал Громов, решив услышать согласие.
После совещания Марина догнала его у лифта.
— Макс, ты же понимаешь, что если штука заработает, нам дадут хороший контракт?
— Марин, если штука взорвётся, нам тоже что-нибудь дадут. Например, новые вакансии.
— Ты драматизируешь.
— Я системный администратор. Я называю это «помнить прошлые пожары».
Она улыбнулась.
— Ты вечно такой, будто всех ненавидишь.
— Неправда. Некоторых я просто не уважаю.
— А меня?
Максимилиан посмотрел на неё. Марина была умная, ухоженная, с быстрыми глазами и той офисной уверенностью, которая появлялась у людей после десяти лет переговоров, сорванных поставок и общения с мужчинами, считающими себя стратегами.
— Ты иногда читаешь письма до конца, — сказал он. — Это почти интимно.
Она засмеялась и ушла к себе.
Максимилиан спустился на технический этаж. Там пахло пылью, картоном, тёплым пластиком, металлом и слабым озоном от серверной. Склады бизнес-центра всегда напоминали ему подземелья в плохих играх: странная геометрия, тусклый свет, непонятные двери, коробки с надписями и ощущение, что за углом либо клад, либо бухгалтер с претензиями.
Новый вычислительный блок стоял на металлическом столе в отдельной комнате, куда обычно складывали оборудование «потом разберёмся», что на человеческом языке означало «никогда, пока не загорится».
Коробка была чёрная, плотная, без привычных логотипов, только серебристая наклейка с иероглифами и латинскими буквами: «KAGAMI-X9 Prototype Unit». Ни нормального серийника, ни европейской маркировки, ни внятной инструкции.
— Прелестно, — сказал Максимилиан. — Прототип. Моё любимое слово после «само сломалось».
Он разрезал упаковку. Внутри лежал корпус необычной формы — матово-чёрный, с ребристым металлическим кожухом, похожий то ли на серверный модуль, то ли на предмет, который в фантастическом фильме обязательно нельзя трогать, но все трогают. Поверхность была холодной и гладкой. По бокам шли тонкие медные линии, будто декоративные прожилки. На задней панели — разъёмы, часть стандартные, часть странные. Вентиляционные прорези были сделаны не сеткой, а узором из пересекающихся ромбов.
Максимилиан присвистнул.
— Либо дорого, либо очень старались, чтобы выглядело дорого. Часто это одно и то же мошенничество.
Он подключил диагностический монитор, питание через стабилизатор, поставил рядом тестер, открыл ноутбук и начал фиксировать параметры. В комнате было тихо; только гудела вентиляция за стеной, редкие шаги проходили по коридору, да где-то далеко щёлкала дверь склада. Свет от лампы отражался в его очках, на столе лежали тонкие тени от проводов.
Пока устройство проходило первичный запуск, Максимилиан открыл на втором ноутбуке игру, оставленную со вчерашнего вечера. «Королевства пепла: Северные земли» — тяжёлая историческая стратегия с элементами выживания, где игрок управлял мелким владением на границе лесов и болот в раннем средневековье. Игра была сырая, злая, местами несправедливая и потому любимая.
На экране его поселение называлось «Равенхольм». Зима только закончилась. Половина жителей кашляла. Запасы зерна подходили к концу. В кузнице не хватало угля. У мельника сломался вал. Соседний барон прислал письмо с вежливым намёком на дань, а мать виртуального героя требовала выделить деньги на приданое сестре.
Максимилиан смотрел на экран почти с нежностью.
— Ну здравствуй, маленькая модель человеческой глупости.
В игровом чате клановый знакомый под ником «СедойВепрь» написал:
«Макс, ты опять не качаешь военку. Тебя вынесут».
Максимилиан ответил:
«Меня вынесет голод раньше. Армия без зерна — это красиво лежащие трупы».
«Надо строить башню».
«Надо строить амбар, сушильню и нормальный водоотвод. Башня без хлеба — памятник самоуверенности».
«Ты зануда».
«Я экономический реалист».
«Ты даже в игре бухгалтер».
Максимилиан усмехнулся.
«Я хотя бы живой бухгалтер».
Он откинулся на стуле и посмотрел, как в игре крестьяне тащат брёвна к мельнице. Всплыла подсказка: «Качество помола низкое. Потери зерна высокие». Он открыл технологическое дерево. Улучшенные жернова требовали: плотник второго уровня, камень определённой плотности, металлические крепления, смазка для оси. В другой ветке — обработка кожи: соль, жир, зола, дубильная кора. Ещё дальше — простейшие ловушки: ямы, силки, изгороди, колья.
Ему нравилось это ощущение: не героика, не громкие победы, а цепочка маленьких решений, из которых строится жизнь. Не «завоевать королевство», а сделать так, чтобы люди перестали спать на сырой земле, чтобы крыша не текла, чтобы хлеб был не каменным, чтобы зимой не умирали от банальной глупости.
В дверь постучали костяшками пальцев.
— Орлов? — заглянул младший техник Паша, веснушчатый парень с вечной паникой в глазах. — Там на семнадцатом этаже сеть отвалилась.
— Вся?
— Они говорят, вся.
— «Они говорят» — это не диагностика. Это народный фольклор.
— Мне сходить?
— Сходи. Посмотри коммутатор. Если мигает — не трогай. Если не мигает — сфотографируй. Если дымится — беги. Если пользователь стоит рядом и говорит «я ничего не делал» — не верь.
Паша кивнул с таким видом, будто получил боевое задание.
— А эта штука? — он покосился на чёрный блок. — Крутая?
— Пока не убила — рано судить.
Паша ушёл. Максимилиан вернулся к устройству.
На мониторе появились строки загрузки. Символы шли быстро, часть латиницей, часть иероглифами, часть вообще выглядела как набор технических меток. Показатели напряжения чуть прыгнули, стабилизатор тихо щёлкнул. Максимилиан нахмурился.
— Не нравится мне твой аппетит, красавец.
Он наклонился ближе, проверил кабель, потрогал корпус. Тот стал едва тёплым. По медным линиям словно пробежал слабый свет — или ему показалось от лампы.
На экране вдруг вспыхнуло окно:
«ADAPTIVE ENVIRONMENT SIMULATION CORE — INITIALIZING»
Максимилиан замер.
— Симуляционное ядро? Вычислительный блок, значит. Конечно. А ещё, наверное, кофеварка и духовный наставник.
Окно сменилось:
«PROFILE DETECTED»
— Какой ещё профиль?
На соседнем ноутбуке игра зависла. Музыка оборвалась на одной ноте. Потом экран мигнул, и его поселение — Равенхольм, лес, маленькая мельница, серые поля — появилось не в игровом окне, а на диагностическом мониторе подключённого блока.
Максимилиан медленно снял очки, протёр их краем толстовки, надел обратно.
Картинка осталась.
— Вот сейчас было неприятно.
Он потянулся к клавиатуре, но устройство издало низкий гул. Воздух в комнате словно уплотнился. Запах озона стал резче, металлическим, сухим, как перед грозой. Волоски на руках поднялись. Стабилизатор щёлкнул раз, другой, третий. Лампа над столом мигнула.
— Нет, — сказал Максимилиан очень спокойно. — Мы так не договаривались.
Он потянулся к выключателю питания. В этот момент корпус блока нагрелся так резко, что воздух над ним дрогнул. По медным прожилкам прошёл яркий бело-синий свет. Монитор вспыхнул.
«FULL IMMERSION TEST MODE»
— Какой ещё полный…
Договорить он не успел.
Ударило.
Не как током из розетки — мерзко, больно, в руку. А всем сразу. Словно его позвоночник стал проводом, кости — антеннами, кожа — тонкой плёнкой, через которую пропустили белый огонь. Мир разлетелся на запах озона, вспышку, металлический вкус во рту и собственный хрип.
Стол, мониторы, провода, лампа, чёрный корпус, его руки — всё вытянулось в длинную светлую полосу.
Последней мыслью Максимилиана было не «я умираю».
Последней мыслью было:
«Если это демоверсия, я поставлю ноль из десяти».
Потом всё исчезло.
Он очнулся от запаха.
Не от боли, не от холода, не от звука, а именно от запаха — густого, тяжёлого, звериного, влажного. Земля. Дым. Навоз. Сырой лес. Кислая солома. Нечищеная шерсть. Человеческий пот. Старое дерево. Что-то гнилое, что лучше было не идентифицировать без моральной подготовки.
Максимилиан открыл глаза.
Над ним было не потолочное покрытие технической комнаты, не лампа, не серые трубы вентиляции. Над ним были ветви. Голые, тёмные, мокрые после дождя, с редкими набухшими почками. Между ними висело небо — низкое, бледное, с рваными серыми облаками. По щеке ползло что-то холодное. Капля. Или насекомое. Он очень надеялся, что капля.
Где-то каркнула ворона.
Максимилиан медленно вдохнул. Запах ударил снова. Он закашлялся, попытался повернуться и понял, что лежит на земле.
На настоящей земле.
Холодной. Мокрой. С комьями грязи под плечом.
— Так, — сказал он хрипло. — Либо меня вынесли покурить очень далеко, либо отдел закупок превзошёл себя.
Голос был не его.
Он замер.
Снова сказал:
— Проверка микрофона.
Голос был ниже. Грубее. Глубже. С хрипотцой. Не голос худого айтишника, привыкшего разговаривать с людьми так, будто он экономит дыхание на более разумные формы жизни. Этот голос принадлежал мужчине с грудной клеткой, которую природа не забыла собрать.
Максимилиан резко сел.
И тут же пожалел.
Мир качнулся. В висках ударило. Желудок возмутился. Перед глазами поплыли чёрные пятна. Он схватился рукой за землю, пальцы вдавились в грязь.
Рука была большая.
Не его.
Широкая ладонь, длинные сильные пальцы, тёмные от грязи ногти, кожа грубее, чем у него когда-либо была. На запястье — ссадины. Под рукавом — не тонкая кость и офисная бледность, а плотная мышца.
Максимилиан уставился на руку.
— О. Отлично. Обновление персонажа без согласия пользователя.
Он медленно ощупал лицо. Щетина густая. Скулы резче. Волосы длинные, спутанные, влажные, падают на лоб. Очков нет. И что самое неприятное — он видел всё довольно чётко.
— Так. Или зрение починили, или я окончательно умер и попал в версию рая для окулистов.
Он огляделся.
Он сидел на краю лесной дороги. С одной стороны тянулись деревья, мокрые, тёмные, переплетённые голыми ветками. Под ногами — прошлогодние листья, грязь, колеи от телег. С другой стороны за низким холмом виднелись крыши — не современные, не дачные, а соломенные и деревянные, с дымом из отверстий. Дальше поднималась серая каменная башня или укреплённый дом на холме. Не замок из открыток, а суровое строение, присевшее на землю, с частоколом, хозяйственными постройками и кривым двором.
Где-то мычала корова. Лаяла собака. Скрипело колесо. Мужской голос ругался так выразительно, что смысл был понятен даже без словаря.
Максимилиан посмотрел на свои ноги. На нём были грубые кожаные башмаки, обмотки, шерстяные штаны, грязная туника, кожаный пояс. Ткань кололась, пахла потом, дымом и старым жиром. На плече висел разорванный плащ неопределённого буро-серого цвета.
Он поднял руки.
— Интерфейс?
Перед глазами ничего не появилось.
— Карта?
Ничего.
— Инвентарь?
Ворона на ветке каркнула.
— Спасибо, техподдержка на уровне.
Он попытался встать. Тело послушалось неожиданно хорошо. Сильное. Тяжёлое. Устойчивое. Непривычное, но не слабое. Спина распрямилась сама, плечи оказались шире, дыхание глубже. Максимилиан стоял посреди грязной дороги и ощущал себя человеком, которому вместо старого ноутбука внезапно выдали игровой сервер.
— Ничего себе, — тихо сказал он. — Донатный скин?
В кустах зашуршало.
Максимилиан повернулся.
Из-за деревьев вылез мальчишка лет десяти с корзиной хвороста. Рыжий, веснушчатый, в грубой рубахе, босой по грязи, он увидел Максимилиана, замер и округлил глаза.
— Господин Эдрик?
Максимилиан тоже замер.
Господин.
Эдрик.
Он быстро перебрал варианты.
Первое: сон. Второе: кома. Третье: игра с полным погружением. Четвёртое: закупки купили адский компьютер, и теперь он в чьём-то эксперименте. Пятое: он умер, и загробный мир почему-то решил начать с навоза и мальчика с хворостом.
— Да, — осторожно сказал он. — Видимо.
Мальчишка заулыбался — жалостливо, по-доброму, как улыбаются человеку, от которого не ждут нормального ответа.
— Вы опять в лес ушли? Госпожа Эльфрида сердиться будет. Она сказала, ежели вас найду, вести домой.
Максимилиан медленно моргнул.
Госпожа Эльфрида. Вероятно, мать. Или хозяйка. Или босс уровня. Сложность повышалась.
— А я далеко ушёл? — спросил он.
Мальчик рассмеялся.
— Так вы ж возле дороги сидели.
— Логично. Стратегическая позиция.
Мальчик не понял, но улыбнулся шире.
— Вы чудно говорите, господин.
— Это у меня пассивный навык.
— Чего?
— Ничего. Веди домой.
Мальчик охотно пошёл впереди. Максимилиан последовал за ним, стараясь не слишком явно шататься. С каждым шагом грязь чавкала под башмаками, холодный воздух забирался под одежду, где-то в стороне мокро пахло болотом. Пальцы сами сжались в кулаки. Тело было чужим, но сильным. Непривычная тяжесть мышц, другая длина шага, другое равновесие. Он чувствовал, как под грубой тканью перекатываются мышцы бёдер и спины, как легко держатся плечи.
— Эдрик, значит, — пробормотал он.
Мальчик обернулся.
— Что, господин?
— Говорю, имя нормальное. Не «Игрок один», уже приятно.
— Чего?
— Продолжаем не понимать друг друга. Отличная база для отношений.
Деревня оказалась ближе, чем казалось. Десяток домов с плетёными стенами, обмазанными глиной, соломенные крыши, дым, куры, свиньи, грязные дети, женщины у колодца, мужчины возле телеги. Всё было сырым, тёмным, тесным и невероятно настоящим. Не как в игре, где грязь — текстура, а дым — эффект. Здесь дым ел глаза, грязь липла к подошвам, навоз вонял так, что у Максимилиана на секунду дрогнула вера в прогресс.
Люди оглядывались.
И каждый взгляд был одинаковым.
Жалость. Привычка. Насмешка. Снисхождение.
«А, дурачок-хозяин вернулся».
Максимилиан почувствовал, как внутри что-то холодно щёлкнуло. Не обида. Нет. Обижаться на незнакомых людей было бы слишком щедро. Скорее интерес.
Если они считают его дураком, значит, будут говорить при нём лишнее.
Если будут говорить лишнее, он будет знать больше.
Если он будет знать больше, он будет управлять ситуацией.
Он слегка опустил голову, сделал лицо пустоватым, мягким, растерянным.
Мальчишка тут же расслабился ещё больше.
— Вот и умница, — прошептал Максимилиан себе под нос. — Режим идиота включён.
— Что, господин?
— Говорю, хорошая погода.
Мальчик посмотрел на серое небо, грязь, дым и мокрые крыши.
— Ага.
— Видишь? Уже учишься соглашаться с начальством.
Во дворе укреплённого дома запахи стали плотнее. Кислая брага из кухни. Дым. Конский пот. Мокрая шерсть. Сено. Старое дерево. Железо. В навесе стояла телега с кривым колесом. У стены лежали доски, часть сгнила. В стороне у кузни — маленького навеса с очагом и мехами — худой мужчина бил молотом по полосе железа. Звук был глухой, неправильный. Максимилиан отметил это автоматически, как отмечал ошибку в логах.
«Мягкое. Или перегрели. Или железо дрянь. Или всё сразу. Поздравляю, средневековье, ты пока оправдываешь ожидания».
Дом был каменно-деревянный: нижняя часть из серого камня, верхняя с деревянными галереями, крыша крутая, тёмная от влаги. Окна маленькие, затянутые мутным рогом или чем-то похожим. У двери стояли две женщины.
Одна — высокая, сухая, в тёмном шерстяном платье, с покрытой головой, тонкими губами и лицом, на котором забота выглядела как хорошо наточенный нож. Возраст неопределённый: от сорока до вечной власти. Глаза серые, холодные, внимательные.
Вторая — девушка лет восемнадцати-девятнадцати, светловолосая, хорошенькая, с капризно поджатыми губами и выражением человека, которому мир задолжал новое платье, лучшего жениха и извинения за существование других людей.
Максимилиан посмотрел на них и сразу понял: семья.
Потому что только семья умеет встречать так, будто ты одновременно проблема, собственность и неудачная инвестиция.
— Эдрик, — сказала старшая женщина.
Голос ровный, мягкий, но под мягкостью лежал металл.
Максимилиан улыбнулся чуть растерянно.
— Здравствуйте.
Девушка фыркнула.
— Он опять чудит, матушка. Слышите? «Здравствуйте». Как торговец у ворот.
Старшая женщина шагнула ближе, оглядела его грязную одежду, волосы, руки.
— Где ты был?
Максимилиан посмотрел на лес.
— Там.
Девушка закатила глаза.
— Великий ответ.
Старшая сжала губы.
— Ты опять ушёл без спроса. Люди смеются. Сестра твоя не может выйти во двор без шёпота за спиной.
«Ага. Мать — Эльфрида. Сестра — избалованная проблема. Тело — Эдрик. Репутация — местный дурачок. Дом — убитый. Экономика — в минусе. Интерфейса нет. Сложность: “зачем я это запустил”.»
Он моргнул и сказал:
— Я нашёл дорогу обратно.
Девушка прыснула.
— Какая радость. Может, устроим пир?
Максимилиан повернул к ней голову и посмотрел.
Просто посмотрел.
Не зло. Не резко. Спокойно, чуть пусто, словно рассматривал не сестру, а непонятный предмет в инвентаре: назначение сомнительное, удалить нельзя, польза не выявлена.
Девушка замолчала.
Старшая женщина заметила это. Глаза её сузились на долю секунды.
«Умная», — отметил Максимилиан. — «Опаснее капризной. Капризная шумит, умная считает».
— В дом, — сказала Эльфрида. — Сейчас же. И молчи за столом, если не можешь говорить разумно.
Максимилиан послушно кивнул.
— Разумно молчать. Записал.
— Что?
— Ничего, матушка.
Слово само встало на язык. Значит, тело знало. Или память где-то под кожей подкидывала подсказки. Это было одновременно удобно и неприятно.
Внутри дом был тёмный, дымный и холодный. Большой зал с очагом посередине, закопчённые балки, длинный стол, лавки, сундуки у стен, связки трав под потолком, шкуры, грубая посуда, запах кислой похлёбки, дыма, старой шерсти и человеческого жилья без вентиляции. В углу пряла пожилая служанка. У очага девушка помешивала котёл. Где-то за перегородкой кашляли.
Максимилиан вошёл и сразу мысленно открыл список задач.
Первое: помыться. Срочно. Не косметика — санитарная операция.
Второе: выяснить, кто он, что у него есть, кто враги, кто полезен, кто ест больше, чем приносит.
Третье: понять, сон это, игра или очень агрессивная реинкарнация.
Четвёртое: еда. Потому что желудок внезапно сообщил, что новое тело красивое, сильное и голодное как налоговая.
Пятое: не палиться.
Он сел на лавку, куда указала мать. Сестра села напротив и продолжала смотреть на него с раздражением. Эльфрида заняла место во главе стола. Ей подали похлёбку. Потом ему. Потом сестре.
Похлёбка была серой, густой, с плавающими кусками чего-то корнеплодного. Пахла дымом, луком и обречением. Максимилиан попробовал.
Соль была. Вкус — тоже, хотя и спорный. Горячее пошло в желудок, и тело довольно отозвалось.
— Ну что, братец, — сказала сестра, ковыряя ложкой, — ты сегодня опять беседовал с пнями? Или пни уже тоже устали?
Максимилиан поднял глаза.
— Пни слушают лучше некоторых.
Сестра замерла. Эльфрида тоже.
«Ой. Слишком быстро».
Он тут же улыбнулся мягко и добавил:
— Они не перебивают.
Служанка у стены тихо хрюкнула и закашлялась, пряча смех.
Сестра покраснела.
— Матушка!
Эльфрида смотрела на Максимилиана долго.
— Сегодня ты странный.
— Я упал.
— Где?
— В лесу.
— Чем ударился?
Максимилиан сделал паузу.
— Будущим.
Сестра фыркнула.
— Вот! Опять бредит!
Эльфрида медленно выдохнула, будто приняла удобное объяснение.
— После еды пойдёшь к себе. И никуда не выйдешь без моего слова.
«Конечно. Запереть дурачка, чтобы не мешал делить активы».
Максимилиан опустил глаза в миску.
— Как скажете, матушка.
И вдруг понял, что ему весело.
Не хорошо — нет. Слишком много было непонятного, грязного, опасного. Но где-то глубоко, под шоком, под страхом, под абсурдом происходящего, проснулось знакомое чувство начала новой партии.
У него был персонаж с плохой репутацией, разрушенное хозяйство, враждебное окружение, неясные ресурсы, потенциальная внутренняя интрига, мать-манипулятор, сестра с амбициями и деревня, где его считали идиотом.
То есть, если переводить на язык стратегий, старт был ужасный.
А ужасный старт всегда был интереснее.
Максимилиан медленно ел похлёбку, слушал, как мать говорит сестре о тканях, приданом, долгах и каком-то соседе по имени Освин, который «может оказаться полезен», слушал шёпот служанок, шаги во дворе, кашель за стеной, стук молота в кузне.
Каждый звук становился информацией.
Каждый взгляд — строкой в логе.
Каждая насмешка — доступом.
Он не знал, где он. Не знал, как сюда попал. Не знал, можно ли вернуться.
Но знал одно.
Если все вокруг решили, что он дурак, спорить с ними прямо сейчас было бы непростительной глупостью.
А Максимилиан Орлов глупости не любил.
Он предпочитал использовать чужие.