Душа с Изнанки. Мир смертных

Пролог

Я танцевала. Движения мои были лёгкими и изящными, будто я делала это всю жизнь. Ноги сами несли меня по мягкой траве, которая светилась изнутри изумрудным светом. Руки плавно поднимались и опускались, описывая в воздухе дуги, словно я рисовала ими невидимые линии. Я кружилась, и каждое вращение начиналось с лёгкого толчка бедра, переходило в скользящий шаг, а заканчивалось мягким наклоном головы и взмахом руки.

Пальцы мои трепетали, как лепестки, когда я проводила ими в воздухе, чертя узоры, которые тут же растворялись в лунном свете. Я запрокидывала голову, и волосы струились по спине, как водопад; я опускала взгляд вниз, и платье стелилось за мной по земле, будто я плыла по траве. Каждое движение было плавным, как течение реки, перетекало из одного в другое без разрывов и пауз. Я наклонялась, почти касаясь пальцами травы, и выпрямлялась, вставая на мысочки, чувствуя, как тело легко отрывается от земли, будто я могла взлететь.

Я подняла голову — надо мной раскинулось огромное небо в крупных, будто нарисованных звёздах, и луна висела низко, жемчужная, и её свет не просто падал — он обнимал меня, тёплый и густой, как парное молоко.

Под ногами шевелилась трава, а вокруг летали светлячки, и когда я всмотрелась, то поняла: это не жучки. У них были лица — крошечные, с огромными глазищами и острыми зубками, как у маленьких акул. Крылья стрекозиные, прозрачные, они подлетали ко мне, трогали за волосы, и я смеялась — они были щекотными и прохладными, как капли дождя.

Где-то за холмами играла флейта — очень тихо и очень грустно. Я кружилась под эту музыку, сама не своя, и длинное белое платье стелилось за мной по земле, взлетая снежными хлопьями при каждом порыве ветра. Рядом было озеро — круглое, как тарелка, вода чёрная и гладкая, и луна отражалась ровно посередине. Я заглянула в это зеркало, увидела себя и на секунду не узнала: я была красивой. Не по-нашему, не по-человечески, а по-другому, потустороннему.

И тут я почувствовала холод. Не ветер — что-то иное, ледяное и тяжёлое, оно было за моей спиной, в тени деревьев. Я не видела его — только знала, что он там, стоит и смотрит. Мне стало не страшно, а спокойно, и почему-то грустно, хотя я не помнила причины. Флейта чуть изменила мелодию, я продолжала танцевать, но краем сознания всё время чувствовала этот холод — он не приближался, стоял на месте, и я знала, что там, за спиной, воздух замерзает, а иней ложится на траву.

Я двигалась всё быстрее, кружилась, запрокидывала лицо к звёздам, и маленькие феи с острыми зубами взлетали выше, смеясь беззвучно, и я смеялась вместе с ними. Светлячки путались в моих волосах, трава стелилась под ногами, и мне казалось, что я могла бы танцевать вечность.

Но вдруг раздался свист — что-то горячее пронеслось мимо моего уха, и я вздрогнула, обернулась и увидела лишь огненный след, тающий в воздухе. А потом мир дёрнулся, поплыл и потемнел.

Я открыла глаза.

Потолок моей комнаты — серый, с трещиной, которая тянулась от люстры к углу и была похожа на карту неизвестной реки. За окном было ещё темно, но солнце уже вставало, и розовый робкий свет пробивался под занавесками, ложась полоской на старый комод. На телефоне светилось 3:47.

«Три сорок семь, ёлки-палки», — подумала я и села на кровати.

Опять эти сны — сказочные, красивые, нереальные. Лунное озеро, светящаяся трава, зубастые феи, флейта в холмах. И тот холод за спиной, который смотрел, но не показывался. Я потёрла лицо ладонями, и несколько секунд просто сидела, глядя в одну точку, всё ещё слыша ту мелодию — тягучую, как карамель. Щека горела, будто от огненной стрелы, но когда я провела по ней пальцами, кожа была обычной, чуть влажной от сна.

Спать больше не имело смысла. За целый год таких снов я усвоила: если проснулась среди ночи — значит, всё. Можно ворочаться до рассвета, зарываться лицом в подушку, считать овец или дышать по квадрату — бесполезно. Голова будет кружиться над тем озером, как муха над вареньем, пока я не встану и не займу себя чем-нибудь обыденным.

Я спустила ноги с кровати и нащупала тапки. Один укатился под кровать, пришлось нагибаться и шарить рукой в пыли; я нашла его под батареей, стряхнула воображаемого паука и натянула халат — старенький флисовый, с вытянутыми карманами. Когда-то он был синим, а теперь стал цвета мокрой асфальтовой лужи — и отлично сочетался с моим утренним настроением.

В коридоре было прохладно, линолеум под тапками противно лип — видимо, я вчера переборщила с чистящим средством, когда мыла пол. На кухне пахло вчерашними пельменями и геранью на подоконнике. Герань, кстати, опять зацвела белыми мелкими цветами, и я машинально погладила лист — он пах резко, по-аптечному. Иногда этот запах раздражал, и я подумывала отдать цветок соседке Нине Ивановне, которая обожала разводить растения. Но герань подарили мне коллеги на день рождения год назад, и она жила у меня до сих пор.

Я включила чайник с закрытыми глазами, а пока он грелся, побрела в ванную. Тусклый свет, зеркало в мелких разводах, и в нём я — бледная, с прилипшими ко лбу прядями и следами подушки на щеке. Выглядела я на свои двадцать семь, но иногда мне казалось — на все сорок, особенно после таких снов. Будто и не спала вовсе.

Я смотрела на себя в зеркало и изучала, как старую фотографию — вроде бы знакомая, а всё равно не своя. Глаза зелёные, с золотыми прожилками, чуть раскосые, ресницы длинные. Лицо овальное, черты острые, нос тонкий, с горбинкой. Губы маленькие, уголки опущены — даже в покое кажусь недовольной. Волосы длинные, светло-русые, обычно собраны в пучок или хвост, распущенными хожу только дома.