Душевнобольнные - мы или они?

Глава I

Великое отчаяние всегда порождает великую силу. 

                (Стефан Цвейг)

Я всегда мечтала о месте, в котором смогла бы спрятаться от всего мира, о доме где-то в самой гуще хвойного леса. Тогда, может быть, я взяла бы дворняжку с улицы. И назвала ее Джим, как звали пса из стихотворения Есенина «Собака Качалова».  «Дай, Джим, на счастье лапу мне», — когда-нибудь ласково, я надеялась сказать эти слова новоприобретенному щенку. К сожалению, мне оставалось, лишь мечтать о нем и собственной крепости посреди сосновой рощи. 

  Там где-нибудь за городом, в тумане окрашенном зеленой гуашью я надеялась избавиться от людских ненавистных глаз. Вечный воздух, наполненный запахом свежей хвои, смог бы очистить мне легкие. И наконец-то приступы удушья, которые так часто пытаются убить меня, исчезнут раз и навсегда.  Они чаще всего нападали во сне, когда человеческий мозг находился в покое и способен воспринять сон за реальность. Конечно, я спала, но уснуть у меня получалось, лишь после двух суток бодрствования. Со временем страх переродился в фобию, затем после трех или даже четырех дней я просто теряла сознание. Только таким способом сон приходил ко мне.

Иногда я видела галлюцинации: кровожадного цербера* пытающегося на меня напасть или плачущую себя в детстве, которая что-то говорит, и другие, их много. Каждая последующая страшнее и реальней преведущей. Может, это были и вовсе не видения, я все чаще путала реальность со сном, у меня до сих пор остались сомнения. Знаю, что могла умереть, но почему-то заснуть меня пугало больше, нежели смерть.

Мама пыталась всегда быть рядом и не оставлять меня на едине с собой. Однако не смогла, она всю жизнь работала, ради меня и моего лечения. В четырнадцать я хотела ей помочь и пошла подрабатывать в забегаловку официанткой, несмотря на свою жуткую социофобию*, к сожалению, у меня не получилось. Мои руки все время тряслись, я не могла смотреть клиентам в глаза и нормально принимать заказы. Особо восприимчивые люди могли дёрнуть, либо толкнуть меня, но чаще всего они просто кричали. Каждый день проходил в страхе. 

Однажды вечером, идя с работы, я увидела двоих мужчин, что шли позади меня. Мне не было видно их лиц, а лишь силуэты — они с каждым пройденным метром казались больше. Мужчины приближались все сильнее, словно хотят поглотить меня всецело своими тенями. Я перешла на бег, от усталости бежала необычайно медленно. Постепенно вечер переходил в крамешную темноту, с наступлением которой тени стерались, с последующим моим шагом его поглотил ночной мрак. Ни луны, ни звезд, даже уличные фонари резко погасли. Тьма — я бегу от нее. Мне становилось тяжело дышать, ноги были как бетонные, все тело немело. Мрак с легкостью тянул меня на глубину в пучину кошмара. Вот уже с трудом я шла по темной подворотне, где уязвимость брала надо мной верх. И только, увидев женщину средних лет, заходившую в подъезд с домофоном, я, чуть ли не срывая голос, крикнула:
— Прошу, подождите. 

Женщина обернулась, её поднятые к верху брови выражали удивление, скорее всего она догадывалась о том что я не житель этого дома. Но двери для меня все-таки придержала.

— Спасибо, — приглушённо произнесла я, пряча от незнакомки глаза.

В ответ она всего лишь слегка кивнула, затем поднялась по ступеням. А я тем временем, онемев, стояла перед железной цветом тёмного шоколада дверью, которую за ночь никто ни разу не откроет, к моему везению, не впуская мрак в стены этого здания.

Всю ночь проведя в обшарпанных углах подъезда, выкрашенного зеленой краской, я дрожала, словно маленький напуганный щенок, будто меня только что выбросили на холод. Я ждала рассвета, который медленно поглощал тьму. Сначала он был багровым, словно поднемающееся волна крови, затем ярким с алым отливом, а после светло-золотым. Все это утро мой взор отображал восход света. После того, как ноги перестали трястись, я смогла подняться на второй этаж, чтобы узреть одно из прекраснейших чудес в окне старого, понемногу распадающегося дома, где краска сыпалась на мои длинные русые, и так нечистые волосы. Довольно часто рассвет манил меня. Если люди просыпались с ним, я жила с его помощью. Без него мгла, в конце концов, поглотила бы мою сущность. Лишь когда ночь преобразилась в утренний образ, мой страх перевоплотился в надежду. Я спустилась на первый этаж уже с более легкой походкой, и с уверенностью открыв дверь, вышла на зов.

Улицы были пустыми, видимо люди еще не проснулись, наверное, около четырех утра было на тот момент. Медленным шагом проходя посреди дороги, я старалась не обращать внимания на ставший уже привычным гул в голове. Этот звук не мешал наслаждаться безмятежностью улиц: ветер был слегка сильным, но нехолодным, он играл с моими волосами. Листья, разрисованные осеней гуашью, плавно кружили на нем. Один из них золотисто-бордовый опал мне на лицо, когда я не могла отвести взгляд от серого неба. Воздух был свежим, немного прохладным, он как будто ласкал мою душу.

Проходя мимо заброшенных зданий и старых магазинов, мне пришлось остановиться у какого-то кинотеатра с яркосветящейся вывеской под названием «Кинохит». В этом месте я никогда не была, страх перед людьми не давал мне куда-нибудь ходить, да и средств на развлечение не было. За углом стоял мой дом, обычная полузаброшенная девятиэтажка темно-серого цвета. Наша с мамой квартира находилась на восьмом. Несмотря на то, что мы живём достаточно высоко, я всегда поднималась пешком, чтобы не оказаться с кем-нибудь в лифте.

Распахнув входную дверь темно-зеленого цвета, чей замок часто заедает, я на цыпочках шагнула через порог моей крепости. К счастью, у меня получалось передвигаться по квартире достаточно тихо, чтобы не разбудить постоянно уставшую мать. Она работала в двух местах: днем администратором в фаст-фуде, вечером посудомойщицей в элитном ресторане. Лишь ночью она могла позволить себе отдохнуть, чтобы на следующий день снова работать. После того как отца не стало, ей пришлось все взвалить на свои плечи, но самым большим грузом для нее стала я.