Души Мортхайм

Глава 1

Привет, дорогой читатель!

Если ты любишь атмосферу викторианского тумана, немножко паровых машин с душами, фамильяров, которые болтают не хуже людей (а порой и язвят похлеще), и главных героинь, которые не теряются даже в самом странном мире — ты по адресу.

Эта история родилась из любви к городскому фэнтези, странным расследованиям, психологии и тонкой иронии. Я хотела рассказать о том, каково это — оказаться чужой в новом мире, но не сломаться. Не стать избранной, но найти, за что держаться. Или хотя бы того, кто будет рядом фыркать на всё происходящее (да-да, это ты, Лис).

В этом мире магия строится на памяти крови, машины — на душах, а здравый смысл… ну, он, как и в реальной жизни, под вопросом. Но зато будет много приключений, немного мрака и совсем чуть-чуть чувства, о котором не принято говорить вслух.

Спасибо, что открыли эту книгу. Надеюсь, вы здесь надолго.

С теплом,
Вероника Воронина

Трамвай гудел, как раненое животное. Пыльные окна отражали серый, облезлый город — стены покрыты слоем человеческой усталости, дворы будто созданы для безысходности, асфальт — для того, чтобы по нему плелись, не глядя под ноги. Алиса держалась за поручень, рассеянно глядя в стекло. День был обычным. А значит — плохим.

В сумке — пачка антидепрессантов, студенческий билет, сложенный вдвое справочник по психопатологиям и просроченный купон на кофе, который она всё равно не собиралась использовать. Её жизнь складывалась из таких деталей: ничего ужасного, но всё как-то глухо, криво, неправильно.

Однушка в коммуналке, где на потолке рос грибок — не декоративно, а с амбициями. Соседи были фоном: бабка, бросавшая соль у порога и называла Алису «психологичкой», и парень с фиолетовыми ногтями, по ночам орущий голосом Летова. Иногда они ссорились за чайник — мирно, конечно, как взрослые люди: через кипяток и угрозы вызвать Первый канал.

Кухня была территорией абсурда и опасности, поэтому Алиса чаще питалась в комнате. Доширак на подоконнике, бутерброды с горчицей и кофе перед сном — простая гастрономическая философия выживания.

Ночью снова снилась мать. Пьяная, с потёками туши, орёт в лицо: «Бесполезная девка!», — в комнате, где пахло лосьоном, табаком и чужими руками. Алиса проснулась от собственных слёз — впрочем, не в первый раз. Любовь в её доме всегда была в дефиците, заменённая чувством вины и вечным ощущением, что она мешает. Мать таскала её с собой по вечерам — не от заботы, а по привычке не отпускать ни на шаг. Те комнаты, где происходило «взрослое», запечатались в памяти не событиями, а запахами, светом ламп, звуками. Всё это осталось в ней, как кусочки черно-серого калейдоскопа.

Отец? Только голос по телефону — требующий, раздражённый, с вопросом: «Когда ты уже пришлёшь деньги?». Алиса в пятнадцать поняла, что родство не делает человека родным. Только уязвимым.

Наверное, именно тогда — в один из особенно тяжёлых вечеров — она решила стать психологом. Чтобы хоть немного понять, как жить в теле, которое болит изнутри. Её путь был вымощен подработками, стипендиями и враньём: «Я в порядке», «Я поела», «Мне не страшно», «Я иду к цели, а не просто пытаюсь себя починить».

Последние недели становилось хуже. На углу у аптеки, где горел одинокий фонарь, она увидела фигуру — высокий человек в кожаной куртке и с глазами, в которых не отражалось ни одного огонька. Он просто стоял и смотрел. А потом исчез, как будто его и не было.

Она пыталась рассказать куратору, но тот лишь посоветовал обратиться к специалисту. «Вы же сами учитесь на психотерапевта, Клемент. Вам ведь должно быть понятно, как работает проекция», — сказал он и громко захохотал. Его смех звучал, как щёлкающий выключатель — нервный и неуместный.

Вечером она шла домой. Дворы были пусты, мусорки — полны. Бездомные собаки, выбитые окна, ржавые качели, скрипящие от ветра. Город казался неживым, а она — чужой даже ему.

А потом… воздух изменился.

Он стал плотным, будто тягучим, как будто в лёгкие налили тёплого масла. Не было ни грома, ни вспышек. Только шаг — и всё вокруг пошло в дрожь. Асфальт утратил твёрдость. Земля исчезла. Она падала — в себя, сквозь себя, и наружу одновременно. Время перестало быть. Оно ломалось, как пластинка под иглой. Назад. Вперёд. Внутрь.

Но перед этим был сон.

Он стоял на краю чёрного поля — в траве, под неподвижным звёздным небом. Фигура в плаще, черты лица почти не видны. Только голос.

— Здесь ты не найдёшь спасения, — сказал он. Его голос был сухим, как осенние листья. — Но, может быть… смерть здесь не будет такой страшной, как в твоём мире.

Он сделал шаг ближе. И Алиса почувствовала, как в груди что-то оттаяло — не любовь, не радость, но, может быть, простое понимание. Признание. Он смотрел на неё не как на сломанную вещь. А как на что-то потерянное.

— Я не твой, — прошептал он. — Но, может быть, ты станешь моей.

…Воздух был плотным, пахло железом и чем-то горьким. Я закашлялась, опираясь на холодную стену подворотни. Всё тело болело — не от падения, а как будто само существование стало другим. В голове стоял глухой звон, а глаза видели пока сплошную муть..

Сначала я решила, что это удачно словленный приход. Недосып, антидепрессанты, хроническое голодание — с такой комбинацией неудивительно, и не то ещё привидится. Стены казались слишком живыми, воздух — слишком плотным, а звук — словно не отражался, а цеплялся за меня, как паутина.

— О-о, у нас тут новенькая, — услышала я голос слева. — И без обуви. Смело. Очень… экзистенциально.

Я подняла глаза. Передо мной стоял парень — худой, взъерошенный, с прилипшими к лбу белёсого цвета волосами. Он склонил голову набок, словно пытался улавливать мою панику, как радиосигнал. Лицо было беспокойным, всё в нём двигалось — губы, брови, глаза. Особенно глаза: блестящие, как у человека с жаром или в состоянии обострения.

Тонкие пальцы он безостановочно теребил край своей куртки. Словно куртка вот-вот развалится, если её не удерживать. Как будто одежда — это последнее, что отделяет его от полного распада.