Два лего-человечка

Два лего-человечка

Сегодня утром я проснулся от того, что солнце укололо меня прямо в левый глаз. Оно пробилось сквозь щёлку в шторах. Светило так ярко, будто знало, что сегодня суббота. По субботам у нас всегда пахнет блинами. Только вот сегодня из кухни почему-то пахло по-другому. Маминым черничным мылом. Самой мамы в ванной не было. Она сидела на диване в гостиной, поджав под себя ноги. Она смотрела на экран телефона, который даже не горел. Просто смотрела в чёрное стекло, словно там показывали какое-то очень скучное и грустное кино.

— Мам, а блины будут? — спросил я, на всякий случай потерев глаза, чтобы казаться совсем сонным. Взрослые меньше ругают, когда сонный.

Мама вздрогнула. Её плечи сначала поднялись до самых ушей, а потом медленно-медленно опустились. Будто из неё выпустили весь воздух, как из моего старого надувного матраса. Она улыбнулась, но глаза у неё остались такими же, как то чёрное стекло телефона.

— Привет, Данилка. Ой, я совсем забыла про время... Давай я тебе хлопья с молоком сделаю? Ладно?

— Ладно, — согласился я, хотя хлопья, это совсем не то. От них во рту становится слишком шумно, когда жуешь. И тогда нельзя расслышать, о чём говорят взрослые.

Взрослые в последнее время вообще стали разговаривать очень странно. Они почти не использовали звуков. Папа приходил с работы поздно. Он тихонько закрывал за собой дверь, аккуратно вешал куртку и уходил на балкон «подышать».

Раньше он всегда кричал с порога: «Где мой главный помощник?!», и я бежал к нему, чтобы проведать нет ли в его рабочем рюкзаке чего-нибудь круглого или шоколадного. А теперь папа дышал на балконе так долго, что успевали начаться и закончиться вечерние мультики. Мама в это время гремела тарелками на кухне. Причём гремела она как-то сердито, словно тарелки были в чём-то виноваты перед ней.

Я сел за стол и принялся вылавливать ложкой из молока разноцветные колечки. Зелёные колечки я откладывал в сторону — это были танки, а красные — это были пехотинцы. Напротив меня на кухонном подоконнике стояли папины часы, которые он вчера забыл. Он торопился на какую-то «очень важную встречу в офисе». Но ведь была пятница и вечер.

А еще они вчера делили вещи. Они думали, что я сплю. Но я не спал. Я лежал под одеялом с фонариком. Папа говорил тихо, но жёстко. Он сказал слово «разъехаться». И ещё слово «нотариус». Нотариус — это, наверное, какой-то злой робот-трансформер. Потому что мама после этого слова заплакала. Зачем они спорят? Это же глупо. Из-за этого «нотариуса» они точно поссорились.

Часы громко щёлкали: тик-так, тик-так. В большой квартире этот звук казался огромным, как будто по коридору ходил невидимый робот.

Мне было жутко скучно. Все мои друзья из двора разъехались. Мишка укатил к бабушке в деревню, где есть настоящие гуси. Пашка улетел на самолёте на море. И никто ко мне не приезжал. У меня не было никого, с кем можно было бы разделить детали от конструктора, когда собираешь большую пожарную станцию.

— Мам, — сказал я, когда ложка выловила последнее красное колечко. — А почему у Сёмки из второго подъезда есть мелкий Антошка, а у меня нет ничего?

Мама как раз наливала воду в чайник. Вода полилась мимо, прямо на блестящий кран. Мамины пальцы сильно сжали пластиковую ручку фильтра.

— Чего нет, Даня? — тихо спросила она, не поворачиваясь.

— Ну, брата. Мне нужен младший брат. Я уже всё придумал. Он будет спать на нижней полке моей двухъярусной кровати. Там всё равно сейчас только коробки от обуви лежат. И я отдам ему своего старого синего мишку, у которого ухо оторвано. Мелкие же любят всё грызть. Вот пусть и грызет... Мам, давай купим брата? Ну или где их там берут? В больнице?

Мама наконец повернулась. Она вытерла руки о полотенце, подошла ко мне и села на корточки рядом со стулом. Её лицо было совсем близко. Я заметил, что у неё под глазами появились маленькие серые тени, будто она плохо смыла краску для ресниц. Она погладила меня по щеке. Её ладонь пахла тем самым черничным мылом, но почему-то была совсем прохладной, хотя на улице стояло тёплое лето.

— Данилка... Брат, это же не игрушка, его нельзя просто так взять и принести. Для этого нужно... нужно много времени. И чтобы всё было хорошо. Понимаешь?

— А у нас разве не хорошо? — удивился я. — Смотри, у нас и телевизор большой, и ковёр новый. И папа позавчера купил целую коробку пирожных с белковым кремом. Правда, мы их так и не съели, они в холодильнике засохли... Мам, ты скажи папе. Папа у нас сильный, он всё может принести. Он мне даже велосипед сам из магазина вез на плече, когда тот в багажник не поместился!

Мама как-то странно сглотнула, словно подавилась кусочком печенья. Но во рту никакого печенья не было. Она быстро поднялась, отвернулась к окну и затеребила край занавески.

— Папе сейчас не до этого, сынок. У папы... много работы. И вообще, иди лучше поиграй в комнату. Скоро папа приедет, заберёт свои вещи... то есть, свои часы.

Я вздохнул, взял с собой двух Лего-человечков. Одного в красном шлеме, а другого в синем. Я пошёл к себе. Красный был папой, а синий был мной. Я посадил их в пластиковую машину и повёз по ковру мимо дивана.

На диване лежал большой папин чемодан. Он был открыт, и из него торчал край папиного любимого серого свитера с оленями. Странно, зачем летом свитер с оленями? Но я решил, что папа просто собирается в какую-то очень долгую командировку на север. Туда, где водятся настоящие тюлени и белые медведи.

В три часа дня заскрипел замок в прихожей. Я сразу узнал этот скрип. Так ключом крутит только папа! У него три быстрых поворота, а у мамы два долгих. Я выскочил в коридор.

Папа стоял на коврике. Он выглядел так, будто всю ночь бежал за автобусом и так его и не догнал. Рубашка у него была помятая, а волосы торчали в разные стороны.

— Папа! — я с разбегу врезался ему в колени.

Папа замер на секунду, а потом опустился на одно колено и крепко меня обнял. От него пахло бензином и мятной жвачкой. Он прижал меня к себе так сильно, что мне даже дышать стало трудно, но я не жаловался. Настоящие мужчины не жалуются, когда их обнимают отцы.