Два мира.Одна ферма.

Глава 7. Руки в грязи.

На следующее утро ферму обступил гул голосов и топот десятков маленьких ног. Ярко-жёлтый автобус, зловеще скрипнув дверью, выплюнул на гравийную дорожку рой третьеклассников с широкими глазами и рюкзаками, набитыми соками, чипсами и необъяснимым энтузиазмом.

— Сколько их, ты говорила? — прошептал Артём, вглядываясь в бегущих детей, как в наступление врага.

— Двадцать пять. Плюс учительница. Плюс два родителя-добровольца. — Диана не выглядела напуганной. Скорее, обречённой.

— Нам конец, — произнёс он с театральным спокойствием.

— Не ной. Ты рассказываешь про Бонни и Люму. Начинай с того, что лошади — это не собаки, и что их не надо обнимать за шею. И не разрешай им лезть к Бонни в морду с бутербродом.

— Понял. Лошадь — это не собака. Не кормить. Не лезть. Не нюхать.

— Это ты о лошади или о себе?

Он не успел ответить — детей уже сгруппировали в полукруг, и учительница с энтузиазмом погнала их навстречу «фермерскому опыту».

Экскурсия началась бодро.

— Это Бонни, она самая старшая, — объясняла Диана. — Ей пятнадцать.

— Она бабушка? — переспросил мальчик в красной кепке.

— Ну, можно сказать, уважаемый возраст, — поправила она. — Очень умная. Очень терпеливая. Но бутерброды она всё равно не ест.

— А можно потрогать?

— Сначала — посмотреть.

Пока Диана увлекала часть группы рассказами о породах и характерах, Артём возился с детьми у загона с Люмой — которая, похоже, не оценивала эту суету.

— А это Люма. У неё очень красивый окрас, пятнышки как из сказки, а ещё она.. Эм.. — Он на секунду замялась.

— Она любит скакать! — подбросила девочка с двумя хвостиками.

— Да! И не любит, когда её хвост дёргают. То есть… лучше вообще не трогать.

И всё таки Артём не ожидал, насколько утомительно отвечать на сорок однотипных вопроса («А лошадь — это корова с длинными ногами?», «Почему у лошадей нет рога, как у единорогов?»). Ещё меньше он ожидал, как быстро у него сядет голос.

Через два часа…

— Я больше не чувствую ног, — прошептал Артём, вытирая лоб рукой, в которой всё ещё был пластиковый стаканчик из-под сока, вручённый кем-то из детей.

— Я не чувствую сочувствия, — хрипло отозвалась Диана, стоя у ворот с полупустым ведром и абсолютно обычным выражением лица.

— Думаешь, они выжили? Учительница? Родители?

— Они всё ещё смеются. Так что — да.

— Люма в шоке. Бонни сказала, что увольняется.

— Бонни вообще-то кивнула.

— Я тоже кивнул. И теперь у меня травма шеи.

— Не драматизируй. Завтра просто дадим тебе сено и устроим медитацию в стойле.

— Только если без детей. И без единорогов.

Они шли обратно к конюшне. Тропинка, знакомая и уставшая, снова стала их территорией — без голосов, без криков, без запаха жвачек, карамели и газировок.

— Ты говорил детям, что Люма — это “лошадь-экстраверт”? — Диана прищурилась.

— Ага. Прозвучало уверенно.

— Она сегодня дважды чуть не лягнула за твои слова.

— Ну, не все экстраверты мирные.

— Ты сам экстраверт?

— После сегодняшнего — нет. Я официально пересмотрел свою личность.

— Поздравляю. Завтра ты — молчаливый монах.

Он рассмеялся — немного хрипло, но искренне.

— Я хочу в отпуск. Или в кому. — Вздохнул он.

— Во-первых ты и так считай в отпуске, ну а во-вторых, как вариант я могу усыпить тебя овсом.

— Звучит очень гуманно. Только не забудь — я всё ещё лучше тебя объяснил детям, как работает седло.

— Они не поняли, где у лошади перед, — сказала Диана, бросая на него взгляд. — Теперь они уверены, что ты сам впервые видел лошадь.

— Зато я понял, где у меня предел.

И всё же они улыбались. Усталость, ирония, шаг в шаг. В этом был их ритм — не идеальный, но настоящий.

Артём

Следующий день начался, как всегда, рано. Тело просыпалось раньше головы. Мышцы ныло, всё внутри спорило, но он вставал. Потому что ферма — не спрашивает.

К шести утра Артём уже выгребал грязь из стойла Бонни. Лошадь дышала ему в затылок, будто проверяла: ещё живой?

Греб, тащил, выносил. Спина болела, пот стекал под рубашку, руки жгло.

И никакого «духовного очищения». Просто грязь. Просто физика.

— Ты что, на спор с жизнью играешь? — голос за спиной. Резкий. Узнаваемый. Диана.

Он не обернулся.

— А если и да, то пока счёт в ничью.

— Ты бы хотя бы на воду отвлекался.

Он выпрямился, шумно выдохнул.

— Мне кажется, если я сейчас остановлюсь — просто лягу здесь. Насовсем.

Диана смотрела пристально. Как лошадь, которая чует, врёшь ты или на самом деле всё плохо.

Молча кинула в его сторону бутылку.

— Пей.

Он поймал. Сделал глоток. Тёплая, но зашла идеально.

— Спасибо.

— Не умри, пока забор не доделаешь, — бросила она, уходя.

Он стоял в стойле, упираясь лбом в вилы. Грязь, стружка, аммиачный запах. Всё это — в коже, в волосах, между мыслей.

Но он не жаловался. Потому что — не на что.

Тело просто делало, что надо. Без споров.

Он втянулся.

Сначала бесило. Потом выматывало. А потом… стало привычным. Как будто всегда было так.

— Эй, ты там не спишь? — Диана. С порога, с ведром. Привычный тон: будто она тут главная. Так, в общем, и есть.

Артём выпрямился.

— Только отдохнул. Всего полторы секунды.

— Поздравляю, на ферме это уже считается отпуском.

Он усмехнулся.

— А ты вообще отдыхаешь? Или спишь с лошадьми?

— А тебе хочется знать?

Она не улыбнулась. Но что-то в лице дрогнуло.Что это было, он так и не успел разобрать.

Позже он таскал сено — от сарая к загону. Круг за кругом. Подмышками всё мокрое, на спине солома, на душе — странный порядок.

Он, человек с ноутбуком вместо лопаты, теперь знал, как пахнет тёплое сено и как легко срывается доска из старого забора.