Два по цене одного

Пролог.

Если боги дарят женщине мужа, они обязательно добавят к нему неприятности.

Неокеметская пословица.

Я открываю балконные двери и смотрю на вечерние огни Неокемета. Величественные обелиски тянутся к небесам, словно каменный лес, выросший среди пустыни. Пустыни, которую мы давно подчинили себе, превратив в райский сад, но всё равно носим в своих сердцах.

Душный воздух омывает моё лицо и, вливаясь в помещение, смешивается с прохладой, искусственно созданной мощными кондиционерами. Предплечья покрываются мурашками от контраста температур. Моя кожа — мёд, его — лён, испещрённый орнаментом шрамов.

После дня на арене его кожа приобрела розоватый оттенок, потому я понимаю, что он не отсюда.

Кажется, мы думаем об одном и том же.

Мы произносим это одновременно:

— Жарковато у вас тут, — говорит он.

— Откуда ты родом? — спрашиваю я и хмурюсь: — Разве я позволила тебе открыть рот?

— А разве свободному человеку нужно позволение? — усмехается он.

Мне нравится его дерзость.

— Чего ты ждёшь? — интересуюсь я и, закрыв балконную дверь, направляюсь к нему.

Он стоит у купели, будто всё ещё проходит какое-то испытание.

Быть может, вода слишком горяча для него? Я трогаю её носком босой ступни, и браслеты на щиколотке мелодично звенят. По моим меркам — нормально, но он, судя по всему, северянин. Волосы, слипшиеся от пота, — цвета пшеницы, глаза — две льдинки. И, конечно, кожа — я сразу обратила на неё внимание.

Он кивает своим мыслям и принимается неспешно избавляться от своего облачения — кожаные наручи, портупея, всё это покрыто пылью и кровью, и не вся кровь — его. Большая часть не его, а тех, кого он сразил в поединке, чтобы оказаться здесь. Его пальцы со сбитыми костяшками застывают над поясом штанов, а мой взгляд цепляется за татуировку.

— А ну ка! — невесомая ткань юбки взметается вокруг ног, когда я приближаюсь к нему, чтобы её разглядеть. Мне знаком этот символ. Его знает каждый. Я требую: — Покажи.

Он сверкает глазами из-за волос.

— У тебя есть брат? — любопытствую я, поглаживая кончиками пальцев знак, вытатуированный на его запястье. Жилы жёсткие, как канаты. Эта рука создана, чтобы дарить смерть, но, возможно, сгодится и для наслаждения. — Близнец?

— Был брат, — поправляет он. — Так что не забивай свою хорошенькую головку, царевна.

— Почему татуировку и имплант не удалили? — настораживаюсь я.

Этот символ в Неокемете — клеймо позора, которого стыдятся даже рабы. В давние времена люди по-разному объясняли рождение близнецов, пока современная наука не расставила всё по местам — это брак в генетическом коде.

— Кому есть дело до рабов? — пожимает плечами он. — Потому и не удалили.

— Я распоряжусь, чтобы с этим разобрались, — говорю я. — А сейчас — в воду. От тебя разит, как от скотины.

Он одаряет меня улыбкой, которой скорее подходит словосочетание «волчий оскал». Его кличка вполне оправдана — Фенрир, хотя мне и хотелось бы выяснить имя, данное при рождении. Клички носят невольники, а теперь он свободен. Он это заслужил, как и водные процедуры.

Он раздевается, продолжая смело смотреть мне в глаза. Он ладно сложен — это тело воина, закалённое в битвах. Я видела демонстрацию того, на что он способен.

Фенрир опускается в купель, и вода становится алой от крови. Я присаживаюсь подле него и, взяв мочалку из высушенной морской губки, стираю пыль и грязь с его плеча.

— А этим не полагается заниматься… э… твоим служанкам? — на минуту самообладание ему изменяет, и он кажется смущённым мальчишкой. — Или рабам, или кто тут у вас…

— Я оказываю честь победителю, — говорю я.

***

«Я оказываю честь победителю», — вспоминаю я собственные слова, глядя как бархатный мрак южной ночи бледнеет от света иноземного корабля. Он идёт на снижение. В гладких поверхностях обелисков отражаются прожектора, серебристые крылья и острые углы конструкции, словно вырубленные изо льда.

Наши летательные аппараты выглядят совершенно иначе: они исполнены в золоте и своей формой подражают насекомым и птицам. Потому этот объект кажется ещё более чужеродным на фоне Неокемета, чем он есть.

Начнём с того, что его вовсе не должно тут быть.

И я не хочу его видеть.

Я закрываю балконные двери и задёргиваю плотные шторы, днём спасающие от палящего солнца, хотя люблю проводить ночи, наслаждаясь многообразием звуков и запахов. Стрёкотом насекомых, песнями ночных птиц, далёкой музыкой в городе... Ароматами уличной еды и бурно цветущих южных растений.

Но не гулом двигателей корабля и сладковатой вонью сожжённого топлива.

— Он здесь, — говорит Фенрир, и мне трудно понять — вопрос это или констатация факта.

Его рабские одежды сменились простыми хлопковыми брюками, рубашкой и сандалиями, которые в Неокемете носят все свободные люди. Он больше не невольник. Он им и не был. Он — чёртов принц, о чём не потрудился мне сообщить в наш первый личный разговор.

Я могу простить ему это.

Но не то, что он умолчал о главном.

— Ты сказал, что он мёртв, — напоминаю я.

— Нет, — возражает Фенрир, — я сказал, что у меня был брат. Но я от него отрёкся. Как, впрочем, и он от меня.

— Это не одно и то же, и ты прекрасно это понимаешь! — вспыхиваю я. — Вот сам с ним и разбирайся…

— О, извини, дорогая супруга, — издевательски тянет Фенрир, обнажив крупноватые зубы, делающие его похожим на песчаного волка. — Теперь он — наша общая проблема.

И я жалею, что в тот день он не погиб на арене.

***