Два пути: одна судьба

Глава 1.

Я в прошлое вернуться не пытаюсь…
Меня давно там ничего не ждёт…
Вот, говорят, за прошлое цепляюсь,
А мне казалось, всё наоборот.
Давно о прошлых горестях забыла,
Ведь жизнь идёт, и незачем хандрить,
Что было, то прошло, я всё простила,
И незачем былое ворошить.
Прошло, как сон, как будто не со мною,
Воспоминанья иногда как боль,
Вот только вспоминается весною,
Когда весна, вокруг во всём любовь…
Жизнь не щедра на разные подарки,
И судьбы дарит нам не от щедрот,
Кому-то дарит жизнь, как праздник яркий,
Кому-то всё совсем наоборот…

Ирина Расшивалова

— Слушай, Рит, Лилька говорила, что за тобой, кроме Мишки, ещё парни ухаживали. Почему ты его выбрала? Неужто так сильно влюбилась? Вы ведь с ним ещё до армии расписались? — спросила Татьяна, помешивая ложечкой остывающий чай.

Я лишь вздохнула и невесело усмехнулась в ответ. У моей сестрицы и вправду язык без костей.

Мы сидели на нашей маленькой уютной кухоньке, залитой мягким светом трёхрожковой люстры, стилизованной под старину. Я и Татьяна — жена младшего брата моего Миши. За приоткрытым окном бушевала весна, пахло влажной землёй и распускающейся сиренью, и этот запах, словно ключ, не спрашивая моего на то согласия, отворил дверь в прошлое.

«Влюбилась?» — этот вопрос эхом отозвался где-то глубоко внутри.

Порой мне кажется, что той самой, оглушительной всепоглощающей любви и не было вовсе. А что было? Что мне ответить Татьяне? А себе?

Мне уже шестьдесят девять, и позади осталось куда больше, чем впереди. Но я всё же о прошлом стараюсь не думать. Было и было. Зачем ворошить пепел прошлых лет, когда в настоящем столько проблем?

Но весна... И этот невинный на первый взгляд вопрос за кухонным столом...

Тогда тоже была весна. И мне было девятнадцать.

Осенью я провожала в армию своего Ромку. Мы жили с ним в соседних домах и учились в одной школе, правда, он был на класс старше. Высокий, с диковатой цыганской красотой, он был выше многих своих одноклассников, а я ему еле до плеча доставала, и то если на цыпочки вставала. Его буйная шевелюра непослушными кудрями спадала на лоб. Особенными были и глаза: тёмно-карие, как спелая вишня, они лукаво блестели из-под длиннющих ресниц, которым завидовала вся женская половина школы. За смуглую внешность и вольный характер к нему намертво приклеилось прозвище — Цыган. Почти все мои подружки чуть ли не кипятком писались, завидев его. Мне он тоже нравился, хотя я старалась не показывать вида. Хотя, признаюсь честно, весь дневничок исписала глупыми надписями вроде «Р+Р=Л».

Учился Ромка без троек, но звёзд с неба не хватал, хотя, наверное, мог бы и лучше. Я как-то однажды нечаянно подслушала разговор нашего математика Сергея Анатольевича и русички; говорили они о том, что у Чернова светлая голова и при других условиях он спокойно мог бы стать медалистом.

При других условиях, при других обстоятельствах...

Вот только других условий и обстоятельств не было, а была семья из четверых детей, где старшим был Ромка, а младшая сестрёнка только-только пошла в садик. И мать — красивая, но уставшая женщина, которая одна тянула семью. Днём работала в какой-то конторе бухгалтером, а по вечерам убирала подъезды. Про отца Чернов мне никогда не рассказывал, но ходили слухи, что тот бросил семью и ушёл к какой-то молодухе. Так ли это было на самом деле, я утверждать не берусь.

После восьмого класса Ромка ушёл из школы и поступил в училище. И с тех пор мы встречались только изредка.

Я бежала в магазин. Скоро должен был прийти с работы отец, а дома не оказалось ни кусочка хлеба. Мама послала в магазин меня. Пришлось поторопиться: время близилось к закрытию, а если отец придёт, а ужина не будет — скандал обеспечен.

Вечер сиреневыми сумерками опустился на город, стиснув его в ледяных объятиях мороза. Над замершими в морозной тишине домами нависло тяжёлое одеяло низких свинцовых туч, погасив последние проблески заката.

Воздух, недвижимый и колкий, искрился в скудном свете редких фонарей тончайшими ледяными иголочками инея, осыпавшегося на землю, словно алмазная пыль. Короткая дорога к магазину, местами отполированная до блеска беспечными мальчишками, шла через дворы и была в этот поздний час пустынна.

Я бежала, неловко перебирая ногами, засунув озябшие руки глубоко в карманы пальто. Изо рта с каждым выдохом вырывались клубы пара, на мгновение плотной завесой скрывая от меня мир и тут же растворяясь в морозной тьме. И я влетела в глянцевую ловушку накатанной ледяной дорожки со всего маху. Каблук беспомощно заскользил по зеркальной поверхности, тело по инерции рванулось вперёд, ноги взметнулись выше головы. Летела я, наверное, красиво, но полёт закончился вполне ожидаемым глухим ударом о землю и моим стоном.
— Круто ты приземлилась, — хохотнув, произнёс мужской голос у меня за спиной. — Вставай давай, чай не на перине, ишь разлеглась.
Я подняла голову и, увидев Ромку, поморщилась от боли в ушибленной пятой точке и проговорила:
— Не смешно…
— А я и не смеюсь. Маргаритка, ты, что ли? Куда так летела-то? — он подхватил меня под мышки и легко поставил на ноги.
— Спасибо, — буркнула я. — В магазин, мама послала.
— Класс, я тоже туда. Ну что, пошли вместе?
И мы пошли. Ромка подставил мне свой локоть:
— Хватайся, давай. Ну как там школа?
— Не, я сама, — отрицательно помотала я головой и ответила: — А что школа? Стоит, куда она денется, до нас стояла и без нас стоять будет.
— И то верно. Ты же десятый заканчиваешь, в институт поступать будешь?
Я хмыкнула. Я, конечно, не дура, но пятёрки в моём аттестате придётся искать с микроскопом. Троек, правда, тоже нет. Какой уж тут институт...
— Мы с Оксанкой Воробьёвой в семьдесят первое на телефонисток поступать решили.
— «Девушка, милая, как вас звать?» — «Тома.
Семьдесят вторая». Жду, дыханье затая...
«Быть не может, повторите, я уверен — дома!..
Вот уже ответили. Ну здравствуй, это я!» — пропел Ромка, а я засмеялась.
— Это что, песня про телефонисток?
— Вроде того, Высоцкий поёт. Антоха где-то кассету достал...
Разговаривая, мы дошли до магазина. Я купила две булки хлеба — белого и ржаного, батон и два литра молока. Ромка взял почти то же самое, только вдобавок попросил налить растительного масла в литровую банку.
Мы пошли домой вместе. Заметив, что я иду без варежек, Чернов без лишних слов забрал у меня сумку. В школе он казался мне заносчивым, но сейчас, по дороге к его подъезду, я поняла, что ошибалась. Ромка оказался простым и лёгким в общении. Он увлечённо рассказывал о своей учёбе, сыпал шутками, и я не могла удержаться от смеха. Так мы и шли: он — с двумя сумками в руках, а я — рядом, засунув озябшие ладони в карманы.
У моего подъезда я остановилась:
— Спасибо, что помог. Давай сумку, дальше я уж сама...
— Обижаешь, Маргаритка, — хмыкнул Рома. — Двигай, давай. Что ж ты считаешь, что я не в состоянии проводить девушку до дома?
— Ну, я думала... — в замешательстве произнесла я, но продолжила шагать в сторону своего дома.
— Эт ты плохо подумала, тут идти-то... — он замолчал. Молчала и я, мне было неловко.
У своего подъезда я с облегчением вздохнула и уже открыла рот, чтобы ещё раз поблагодарить его, как вдруг Ромка произнёс:
— Пойдёшь со мной в кино в субботу, Маргаритка?
И я, сама от себя не ожидая, выдохнула:
— Пойду.
Щёки сразу запылали, и, схватив сумку, я рванула к двери, крикнув:
— Спасибо!
— Я зайду за тобой в три, — раздалось в спину.
Я успела вернуться домой вовремя; мама накрывала на стол, а отец шумно умывался в ванной. Скандал на сегодня отменялся.