Два слова о любви

Часть 1. Глава 1.

Лола видела как эта долговязая кобылица что-то говорила её брату. Приходилось сильно перегибаться через перила балкончика, рискуя упасть вниз, в танцующую массу людей, и жутко сожалеть, что в этом грохоте музыки и мелькании цветных огней ничего не слышно и довольно плохо видно. Но главное она видела – Глеб хоть и танцевал с этой дылдой, но особой радости не испытывал.  Лица брата в такой неровном освещении видно не было, а вот его движения казались всё более резкими, какими-то дерганными. Можно было подумать, что он очень злится и хочет свою партнершу ударить.

То, что он злится, ещё можно было как-то скрепя сердце и скрипя фантазией допустить, но подраться… Нет, это вряд ли. Да и трудно представить, чтобы её уравновешенный, рациональный братик мог настолько разозлиться на женщину, чтобы хотеть её ударить. И не просто на женщину, а на свою любимую девушку. Ведь эта длинная шпала была его любовью, его сумасшествием!

Это ей, Лолке, она не нравилась до зубовного скрежета, до судорожно сжатых кулаков. Особенно, когда нахально улыбалась, цепляясь за локоть всегда спокойного Глеба. И ещё, зараза, так голову набок наклоняла для большей умильности, как будто хотела сказать: «Ну что, классно мы вместе смотримся?». И столько издевки было в этом взгляде, в этой позе, в этом оскале в обрамлении губ, накрашенных кроваво-красной помадой, что Лолка готова была вцепиться ей прямо в эту улыбку, в это её поганое наштукатуренное лицо. Тьфу!

Девчонка покачнулась, пытаясь рассмотреть, что там у них происходит, и чуть не потеряла равновесие. Сердце бешено застучало, запрыгало  в груди, и пришлось резко качнуться назад, чтобы остаться на месте и упасть.

Брат всегда брался за голову, когда говорил о ней. Вроде на губах улыбка, а пальцы зарывались в волосы, ладони сжимали голову, как от отчаянья.

Да,  внезапно у него появилась такая привычка – хвататься за голову. От этого такие всегда аккуратно причесанные короткие волосы превращались в хоть и светлое, но отчетливо лохматое воронье гнездо. И лицо… Лицо Глеба при воспоминании о его драгоценной Дарье становилось каким-то странным.

Лола никак не могла понять – что это? Вроде и радость – вот же улыбка, но радость эта была какая-то мучительная, болезненная, будто ему наступили на ногу. Вроде и любовь, а может страсть, но скорбные складки вокруг рта почему-то наводят на мысль про ненависть. Вот такое удивительное было лицо у её уравновешенного, разумного братца при упоминании любимой (перед этим словом  Лоле всегда хотелось вставить «какбэ») девушки.

И, если уж совсем честно, в такие моменты ей было немного страшно и сильно – тревожно. Брат всегда был для неё каким-то совершенным, почти сверхчеловеком: сильным, уравновешенным, умным. Полной противоположностью её, слабой девчонки и слабой ученицы.

Образ брата с самого раннего детства был недостижимым, замечательным, как прекрасный принц из сказки или как памятник герою, овеянный тысячами легенд. Он стоял для неё на постаменте, на каком-то возвышении. И хоть и дрались они порой, и конкурировали за внимание родителей, за подарки, позже – за деньги, но она всегда понимала, что Глеб – высоко, далеко, что он недосягаем, как звезда на небе, что хоть и кажется близким, до него не дотянуться, сколько не пытайся. От этого она любила его ещё сильнее, а когда начала осознавать, что ей ещё и завидуют другие, то к её любви примешались чувство собственности и ревность.

 Конечно, выстроенный ею миф о том,  что он высок, развеялся, когда в средней школе она догнала его по росту. Догнала и затаила тревогу, когда, становясь все старше даже чуточку его обогнала.

С  ростом, конечно, была засада. И если внешне Глеб походил на отца как две капли воды, как две спички из одного коробка, как две пуговицы одного пиджака, то вот рост он взял от мамы. И это было единственным, что он от неё взял. Лучше бы и рост у него был от папы. Одно дело, когда женщина ростом с Дюймовочку, и совсем другое – когда парень.

И Лола очень переживала за него. Брат был очень красив настоящей мужской красотой – волевое лицо, ровный нос, четкие крупные губы, серые глаза, которые всегда так серьезно смотрели на тебя так, будто спрашивали какие-то важные вещи о долге или самопожертвовании. Фигура тоже была – чудо! Он занимался спортом, и поэтому  было приятно посмотреть, как от движения у него под кожей перекатывались мускулы, как играли плечи, и так широкие, но в  контрасте с узким тазом кажущиеся ещё шире, радовала глаз и звала в поход или на пробежку легкая пружинистая походка.

И в детстве, и когда подросла, сестра всегда считала, что у брата актерская внешность, и с такими данными он бы легко стал популярен в каких-нибудь боевиках или детективах – такой яркий типаж идеального сурового мужчины! Но вот рост… Да, рост подкачал. Глеб никогда не жаловался, вообще никогда не заводил разговоров про свои физические данные. Но наблюдая за братом в компании других ребят, среди которых он был невысоким, ниже некоторых даже на голову, нервничала. Ей  чудилось, что невысокие мужчины несчастны, что их обижают более высокие, что на них не смотрят девушки, что они жутко комплексуют… И не хотелось такого же для Глеба. Не хотела, боялась, но молчала об этом.

Когда была помладше, вечерами ложась спать, молилась, чтобы Бог, о котором ей рассказывала бабушка, помог брату подрасти. Бабушка учила её молитвам, водила в храм, но родители не поддерживали этого, стоя на позициях строго научных, не допускавших никакой мистики. Поэтому, зная по бабушкиным рассказам, что Бог очень добрый, просила его потихоньку, чтобы никто не видел. Но её просьбы не были услышаны, брат не становился выше. Выше становилась сама Лола. И это её ужасно огорчало.