Два взмаха в секунду - Обречённые крылья »

Глава 4. Шепот Нелетающих

Только нелетающая птица способна по-настоящему оценить достоинство небес.

Приют — это тихая гавань для ангелов, чьи крылья отказались от полёта, и для юных искателей облаков, что мечтают о покорении небес . День за днём они влачат своё бытие, взращивая поколения в тени монстров, бунтарей и некомпетентностью правителей, чтобы однажды раствориться в забвении, сметённые божественным монстром.
— Лили, хочешь ли ты бежать со мной?
Шёпотом спросил мальчик, чьё сердце билось против клеток этой системы — где ты либо взмываешь ввысь, либо остаёшься пленником собственных перьев до конца дней.
— Марк, я подумаю.
Смущённо отозвалась девочка, вообразив, что это приглашение к тайному признанию, где слова переплетаются с биением крыльев.

Ранним утром, когда солнце едва пробивалось сквозь туман, Лили мчалась по узким улочкам приюта, спеша на урок к своей наставнице. Радость озаряла её лицо, а светло-русые волнистые волосы, ниспадающие до плеч, трепетали на ветру, словно крылья Ливнии покоряющую небосвод. Маленькие недоразвитые крылья на её спине, укрытые белыми перьями с серебристым отливом, она прятала под простой униформой приюта.
Вдруг в тесном переулке её окликнули; она знала, что наставники не признают имена, которые молодые ангелы дают друг-другу, значит, это был не воспитатель. Вдруг показался Марк
— Куда спешишь? — спросил мальчик, не в силах скрыть румянец, что вспыхнул на его щеках при виде Лили, как заря над горизонтом.
— К наставнице, она велела прийти пораньше, — ответила Лили, отдышавшись от бега, её голос дрожал от лёгкого волнения.
— Понятно… А ты уже пыталась взлететь? — с любопытством спросил Марк, его глаза блестели, как капли росы на листьях.
— Ты уже забыл, глупыш? Мы можем пробовать полёт только с четырнадцати, — ответила Лили, недоумённо приподняв брови.
— Да, да, знаю. Просто мы с моим наставником уже пытались; он говорит, что мои крылья уже окрепли, — произнёс Марк, надув щёки, словно обиженный ветерок.
— Но нам ведь всего по двенадцать, — с ещё большим удивлением отозвалась Лили.
— Главное, сохрани это в тайне, — поднеся палец к губам он цыкнув, будто птица, предупреждающая о хищнике. — Ладно, мне тоже пора.
Они разошлись, и Лили вспомнила о наставнице. — Глупый Марк, вновь задержал меня, — прошептала она, улыбаясь своей глупости, и вновь пустилась в бег.
В конце города ютилась хижина Тринадцатой — наставницы Лили. Они часто потягивали чай, ведя разговоры о вещах, далёких от уроков, мечтая о небесах и гадая, почему ни один из прежних воспитанников не возвращался навестить её. Тринадцатая, хоть и несла на плечах груз лет, не утратила доброты: её кожа несла лёгкий загар от редких прогулок под открытым небом, а глаза — глубокие, тёмно-карие, хранили искру мудрости, смешанную со скрытой грустью, как звёзды в ночи.
Прибежав, Лили уткнулась головой в видавшую виды и скрипучею дверь, что стонала, словно старая птица. Отдышавшись, она отворила её, неспешно подошла к столу, выдвинула стул и опустилась на него. Комната была пуста, наполненная лишь эхом тишины. Наставница задерживалась, а такого прежде не случалось. Немного погодя Лили ощутила тревогу, что подступала, как тень, но, перебив её дрожь, дверь отворилась, и вошла Тринадцатая.
— Приветствую, Лили, — сказала она, подходя ближе.
— Здравствуйте, наставница, — ответила Лили едва уловимой улыбкой, всё ещё не отойдя от волнения.
— Лили, что ты знаешь о лесе, что опоясывает нас? — сменив тон на более строгий, произнесла Тринадцатая, её голос эхом отозвался в комнате.
— То, что там таятся монстры, и нам строго-настрого запрещено туда заходить? — произнесла Лили.
— Да, верно. Ты ни разу не бывала там? — спросила она ещё более суровым голосом Тринадцатая.
— Я никогда бы не посмела туда пойти, — ответила Лили, стараясь выглядеть максимально серьёзной, ведь мысль о неповиновении наставнице даже не мелькала в её уме.
— Молодец, Лили, — её тон смягчился, и она, сказав это, приблизилась к своему стулу. — Лили, сегодня ты должна узнать: один из учеников нашего приюта ушёл в лес, и его не могут найти уже трое суток. Ты знаешь что-нибудь об этом?

Лили замерла, её сердце забилось чаще и ушедшее волнение вновь вернулось. Она вспомнила утренний разговор с Марком — его надувшиеся щёки, намёк на тайные попытки полёта. Неужели он...? Нет, он просто хвастался своими крыльями, которые, по его словам, окрепли. Но в глубине души она знала: Марк всегда был тем, кто бросал вызов правилам, как птица, рвущаяся из клетки.

— Нет, наставница, — прошептала Лили, опустив взгляд на свои руки, сжимающие край стола. Её голос дрогнул, но она старалась звучать убедительно. — Я ничего не знаю. Мы с Марком... мы только говорили о полётах, о мечтах. Но он не мог уйти в лес. Ему всего двенадцать, как и мне.
Тринадцатая присела напротив, её тёмно-карие глаза впились в лицо девушки, словно пытаясь прочесть тайны, скрытые за невинным румянцем. В комнате повисла тишина, прерываемая лишь далёким шёпотом ветра за окном, который казался эхом далёких крыльев.
— Лили, — начала Тринадцатая мягче, но с ноткой тревоги, — лес не просто место монстров. Это путь, который многие выбирают, когда крылья становятся слишком тяжёлыми. Всё-таки вы такие молодые, в головах ветер гуляет. Могу ли я не волноваться за вас?
— Прошу прощения, наставница, — сказала Лили, продолжая ёрзать руками по столу, будто не в силах скрыть своё сомнение.
По лицу и поведению Тринадцатая прочитала неуверенность в ответах, но не решалась допрашивать её, так как доверяла. Они недолго продолжали тему про лес, а потом перешли к более привычной беседе. За окном уже стало смеркать, и они решили разойтись. Лили побежала домой, а Тринадцатая с тревогой могла только смотреть ей вслед.
Через три дня по приюту прошло известие: молодой ангел, сбежавший в лес, был найден недалеко от главных ворот. На его бездыханное тело наткнулся "шестой" воспитатель. Лили, будучи недалеко от места, смогла заметить скопление возле ворот — любопытство само вело её. Маленькой девочке впервые пришлось увидеть чьё-то мёртвое тело. Маленькое, бледное тело лежало мирно, будто просто спит; лишь одно облегчало шокированный вид — это был не Марк. Она поднесла руку ко рту и безмолвно закричала в себя.
Лес был опасным местом, и не редкость, когда монстры нападали на близстоящие дома, но жертв до этого дня не было. Даже иногда Лили замечала своих сверстников, убегавших в лес просто погулять. Но сегодня этот момент изменил положение приюта и его правила. Впервые был введён надзор за входом и выходом: воспитатели по очереди дежурили, чтобы оберегать детей от леса и лес от детей.
Маленькое бездыханное тело положили в такой же маленький гробик и предали земле; на его месте посадили "лумбию" — цветок ярко-красный с тонким стебельком, олицетворяющий смерть и жизнь. Хотя ангелы не перерождались, а просто исчезали, все надеялись на исключение хотя бы сейчас.


Прошло четыре года после трагического события, Лили уже исполнилось шестнадцать лет. За это время приют изменился, как и его обитатели: стены стали выше, а правила — строже, словно крылья, скованные цепями забвения. Лили выросла, её светло-русые волосы теперь касались лопаток, а недоразвитые крылья на спине, укрытые белыми перьями с серебристым отливом, едва заметно трепетали под униформой, когда она шла по узким улочкам. Они так и не окрепли, оставаясь символом её внутренней борьбы — между мечтой о полёте и страхом перед лесом, что шептал за воротами, обещая свободу и гибель. Лили часто вспоминала тот день, когда маленькое тело лежало у ворот и в её снах оно превращалось в Марка. Но Марк был жив, хотя и изменился: его крылья, когда-то лишь намёком на силу, теперь раскидывались широко, как у птицы, готовой сорваться с ветки. Он стал выше, его глаза горели тем же огнём бунта, но теперь в них сквозила тень утраты — утраты друга, чьё имя навсегда осталось в земле.

Тринадцатая, наставница, тоже постарела, её тёмно-карие глаза потускнели, словно звёзды, затянутые туманом. Она больше не улыбалась так же тепло, а её голос, когда она учила молодых ангелов, нес в себе эхо предостережения: "Лес — это зеркало вашей души. Он отражает то, что вы пытаетесь скрыть". Лили продолжала посещать уроки в хижине Тринадцатой, где скрипучая дверь всё так же стонала. Но теперь беседы стали короче, а чай — горче, пропитанный тревогой.