Двадцать четыре часа

23:25

Кира

Он привозит меня к себе.

Пятнадцатый этаж и лифт едет слишком медленно.

Зеркало.

Стас разворачивает меня к нему и приказывает смотреть. Проводит рукой от шеи до груди, обхватывает.

И моя грудь хорошо умещается в его ладони.

– Я хочу тебя, – его губы обжигают шею, прикусывают, вызывая стон.

И я вижу, как горят в отражении мои глаза. Мне нравится за нами наблюдать, следить за его руками, что скользят по мне, исследует.

Лифт останавливается вовремя.

Меня подхватывают на руки, заставляя обнять ногами талию. И пока несут по коридору, я сражаюсь с мелкими пуговицами рубашки и бабочкой, которая каким-то образом до сих пор не потерялась.

Я жадно целую, запуская пальцы в уже совсем растрепанные мной волосы.

Мне нравятся его волосы, крепкие мышцы, что перекатываются под моими пальцами, лёгкая небритость, от которой краснеет кожа, запах парфюма и его личный, от которого окончательно сносит крышу.

Мне нравится в нём всё.

Я хочу его, хочу почувствовать на себе, в себе.

– Стас?!

Изумление, неверие, ужас.

Шок.

В женском голосе, что раздаётся за моей спиной, слышится это всё сразу и со всеми возможными оттенками и вариациями.

От которых Стас, вздрагивая, останавливается, и, перестав целоваться, мы секунду смотрим друг на друга, после чего меня ставят на пол. Придерживают, когда на высоких каблуках я покачиваюсь.

Нельзя так резко возвращать в реальность.

– Привет, мама. Что ты здесь делаешь?

У Стаса странный голос: без удивления, без радости, без досады, без эмоций.

Каких-либо.

И я оборачиваюсь, из любопытства, потому что, видимо, не только у меня отличные отношения с роднёй.

Интеллигенция в шестом поколении, как минимум, — вот лучшее описание матери Стаса, которое приходит в мою голову мгновенно. Элегантный наряд, изысканная причёска, осанка балерины и взгляд Цербера.

Или Ленина на буржуазию.

Будь у меня совесть, то я усовестилась и устыдилась бы немедля, ибо столь яростно, возмущённо и брезгливо на меня последний раз смотрела только Фроська, когда я подбросила ей в тарелку пиявок.

В шесть лет это было довольно забавно.

Однако сейчас за отсутствием совести, стыда и приличия я только усмехаюсь, окидываю мамочку оценивающим взглядом прожжённой проститутки и, встав на носочки, прикусываю Стаса за мочку уха, чтобы томно, но деловито и разборчиво для всех присутствующих прошептать:

– Милый, ещё на неё мы не договаривались. Групповуха, если чё, по двойному тарифу. Придется доплатить.

Стас

– Милый, ещё на неё мы не договаривались. Групповуха, если чё, по двойному тарифу. Придется доплатить.

Шёпот Киры опаляет кожу, щекочет и возбуждает.

Возбуждает желание убить.

Медленно и с особой жестокостью.

С-стерва.

Впрочем, рассмеяться, как бы ни парадоксально это звучало, тоже хочется, особенно глядя на изумлённое, почти шокированное лицо Изабеллы Альбертовны.

Нечасто такое доводится увидеть.

– Дорогая, ну что ты, всё как обычно, – я ухмыляюсь скабрезно, шлепаю по упругой заднице. – Только ты, я и твои любимые игрушки. Можешь пока пойти… достать.

В квартиру я её вталкиваю торопливо, только эта зараза всё равно успевает сказать, спросить самым невинным и заботливым тоном:

– А любимую плётку для тебя тоже достать? И ещё про.…

Окончание, к счастью, уже не слышно.

Дверь перед её носом закрывается раньше, чем мама шокируется окончательно, а я скриплю зубами, разворачиваюсь к Изабелле Альбертовне, выражение лица которой неописуемо. Степень моего морального падения в её глазах достигла бездны.

Ну да.

Распущенных девиц в вульгарных нарядах, с растрепанными волосами и засосами на шее я домой ещё не приводил. Впрочем, несравненная Изабелла Альбертовна до моего холостяцкого жилища тоже ещё не доходила, предпочитала вызывать на аудиенцию к себе.

– Что случилось, мама? – я спрашиваю устало и, срывая с шеи доставшую за вечер бабочку, приваливаюсь спиной к двери.

За которой Кира.

И её обещание лучшего секса, что сейчас, кажется, медным тазом накроется.

– Надеюсь, она хотя бы не заразная, – матушка, помолчав, молвит холодно, морщится выразительно. – Я была лучшего о тебе мнения, сын. Ты меня весьма огорчил. Оказывается, мы с твоим покойным отцом так и не смогли привить тебе чувство прекрасного, воспитать…

– Мам, – я обрываю её досадливо, – не начинай. Ты зачем приехала?

Она кидает острый взгляд и обиженно поджимает губы.

Чёрт.

Что стоило промолчать?

Теперь будет минимум часовая лекция о худшем сыне на свете, в которого было столько вложено и всё впустую.

Ничьи ожидания я не оправдал.

По стопам отца в науку и физику не пошёл, чаянья матери на славу Листа и Шопена угробил, а под конец поступил вопреки всем на архитектурный. Занимаюсь теперь непонятно чем, разъезжая почему-то по стройкам и общаясь с какими-то люмпенами, что только пьют и выражаются хуже сапожников и портовых грузчиков вместе взятых.

Вот только… мать меня удивляет.

И вместо отрепетированной годами речи она вздыхает, дёргает уголком губ, что для неё признак высшего волнения:

– Элиза пропала.

– Опять?

Я хмурюсь, подаюсь к матери.

Проклятье.

Стоило догадаться самому.

Не забывать, пусть последние два месяц и прошли спокойно, дали надежду на лучшее. На то, что Лизка – или, как упрямо её величает наша матушка, Элиза – образумилась. Пришла в себя после смерти отца в день её рождения, когда она нашла его мёртвым в кабинете.

Тромб оторвался внезапно.

И месяц после мы боялись оставить Лизку одну, переживали её истерики, слёзы, нервный смех, что оборвались враз. Закончились в одно утро, когда она спустилась к завтраку непрошибаемо спокойной, ярко-накрашенной и пошло одетой. Объявила, что теперь взрослая и мы ей не указ.