Двадцать первая хромосома

3.

С подачи Олега, на работе Татьяне срочно оформили отпуск. Она хлопотала по дому, ходила по магазинам. Встречала будущего мужа с работы, кормила вкусными ужинами. Заказала приглашения на свадьбу и, наконец, купила шикарное платье.

В череде повседневных дел ей постоянно вспоминалось лицо Марины. Бледная застывшая маска. И глаза, из которых ушел свет. Тогда она вдруг замирала, и, положив руки на живот, будто прислушивалась - ты как, малыш? Ты со мной?

К вопросу о проколе они не возвращались. Однако недоговоренность неумолимо витала в воздухе. Олег выжидал. Иногда она ловила на себе его тяжелый взгляд, но поспешно отводила глаза. Старалась не замечать как переменилось отношение. Скорее не к ней самой. К ребенку.

Удовлетворение будущего отца сменилось холодным отчуждением. Он перестал прикасаться к животу. Гладить, как в первые недели беременности. Перестал даже говорить о ребенке. Это было неприятно. Просто отвратительно.

Тучи сгущались, но она терпела и все тянула время. Все откладывала момент, когда разразится буря. И нужно будет решать, делать анализ или нет.

Ночами Тане снился один и тот же кошмар. Младенцы, развешанные на стенах в кабинете генетика, насмехались над ней из заточений своих прямоугольных рам. Открывали беззубые рты, из которых вырывался жуткий дружный хохот. Дефективная мать дефективного ребенка! – кричали они. Тогда она просыпалась в холодном поту и, что есть силы, зажимала уши, слыша, как сердце безумно колотится в ладонях.

На сроке в восемнадцать недель ее направили на эхокардиографию сердца плода. Проверить, не ассоциирован ли найденный «гольфный мяч» с пороком - так сказала ее гинеколог. Мудрено и заковыристо. Но Таня поняла – чтобы исключить порок сердца. Или подтвердить раз и навсегда.

***

Она оказалась последней в очереди и уже собиралась заходить, когда перед дверью появилась медсестра с младенцем на руках. Оттеснив Таню в сторону, она громогласно заявила:

- Отойдите, женщина, я с ребенком. Что, не видите?

Оторопев от неожиданного напора, Таня отодвинулась, пропуская их вперед. Женщина? В ее-то неполные двадцать? Ну и хамка. Еще и без очереди влезла.

Через неплотно закрытую дверь до нее донеслись обрывки разговора:

- Дауненок?

- Да, отказник, из первой детской мы, - гремела медсестра.

- Кладите на кушетку, разворачивайте, - ответили ей.

Растревоженный ребенок жалобно заплакал, и Таня вдруг ощутила острый прилив беспокойства, представив, как он, раздетый и замерзший, лежит на кушетке перед чужими равнодушными людьми.

Минут через десять медсестра вынесла ребенка. Положила на детский столик, перепеленала быстрыми привычными движениями, сунула в рот пустышку.

- Заходите, кто там следующий? – нетерпеливо позвали из кабинета.

В полутьме светился лишь черно-белый экран и настольная лампа. Таня замерла на кушетке, боясь пошевелиться. Слушала сердцебиение малыша - самый невероятный, самый прекрасный звук на свете.

Где-то рядом, не касаясь ее, пролетали фразы:

- Сердце четырехкамерное, соотношение сосудов правильное… в левом желудочке визуализируется гиперэхогенный фокус, размеры…Видимых пороков не обнаружено…

Кто-то старательно записывал. Кто-то водил датчиком по животу. Вверх-вниз. Потом надавил сбоку. А она все слушала и наслаждалась.

Вытерев гель полотенцем, и получив заключение, решилась спросить:

- Сердце здоровое?

- По всей видимости, здоровое. А вы думали, у Дауна здорового сердца не может быть? – ответили ей.

Будто удивились вопросу непросвещенной дурочки, наивно питающей надежду на благополучный исход.

***

Ребенок тихо лежал на пеленальном столике в пустом коридоре. Маленький кулек из клетчатого больничного одеяла с печатью учреждения на боку. Рядом, сложенная пополам и подсунутая снизу, история болезни. Грозной медсестры нигде не было видно, и Таня решилась подойти, двигаясь медленно, словно к бомбе с часовым механизмом.

Сначала осторожно вытянула из-под него историю и пробежала глазами первую страницу. Мальчика двух недель от роду, звали Мишей. Строки для информации о родителях белели пустотой, зато не поместился на своем месте длинный диагноз. В нем сложные термины громоздились друг на друга, пугали своей непонятностью. Она выхватила глазами только «синдром Дауна» и «врожденный порок сердца».

Отогнув край одеяла и, чувствуя, как колотится сердце, Таня, наконец, посмотрела на малыша.

Он спал. Из приоткрытого рта выглядывал розовый язык. Выплюнутая пустышка, висела рядом, зацепившись за косматый край застиранной ткани.

И разом отступили все страшные картинки из интернета, все мрачные видения ее снов. Померкли при виде пухлых щечек и прозрачных век со светлыми ресничками. Влажных губок и маленького круглого носа.

- Почему ты совсем один, маленький? – прошептала она. Горло сдавило от пронзительной жалости. – Где твоя мама?

Слезы закапали на серые клетки одеяла. Как вышло, что он оказался на попечении чужой тетки? Что, едва появившись на свет, был брошен самыми близкими людьми? И стал абсолютно никому не нужен?

Эта оголенная беззащитность, это неприкрытое одиночество тронули ее до глубины души. Непреодолимо захотелось взять его и прижать к груди. Согреть и приласкать. Хоть на несколько минут подарить покой и нежность любящих рук.

Услышав далекие шаги, Таня резко отпрянула. Быстро отступив, прижалась спиной к холодной стене. Украдкой вытерла слезы, делая вид, что копается в сумочке. Медсестра, обдав ее свежим запахом сигарет, зыкнула с подозрением. Сгребла ребенка в охапку и, уверенно переложив на согнутую в локте руку, зашагала прочь по длинному коридору.

- Прощай, Миша, - тихо сказала Таня, провожая взглядом удаляющуюся фигуру в белом халате.

На клеенчатой мягкой поверхности столика остался след от маленького тела. Положив ладонь на еще не остывшую вмятину, она разрыдалась.

***

Ее мать всегда симпатизировала Олегу. Это казалось вполне объяснимым: он мог очаровать кого угодно. Таню мало беспокоило, даже когда та зачастую принимала его сторону в ущерб мнению дочери. Считая, что у Олега с мамой просто сложились теплые дружеские отношения, раньше она легко мирилась с таким положением вещей.

Вот только теперь все стало иначе.

Она навестила Татьяну на следующий день после эхокардиографии. Сидела напротив, улыбалась неискренне. Пила чай и невыносимо долго болтала о пустяках, оттягивая главную причину визита. Предчувствуя неприятный разговор, Таня нервно теребила пояс домашнего халата, отвечала односложно, с неохотой.

Наконец мать вздохнула, отставила пустую чашку:

- Я с Олегом говорила, он очень переживает. Что ты решила на счет прокола?

- Я еще ничего не решила. А ты давно ли к нему курьером нанялась?

- Зачем ерничаешь? Давай поговорим спокойно.

Они немного помолчали, не глядя друг на друга. Мать снова вздохнула и перешла в наступление:

- Надеюсь, ты не откажешься?

- А если и откажусь? - Таня с вызовом вскинула взгляд. По всей видимости, назревала ссора.

- Как же Олег? Ты о нем подумала?

- По-моему, каждая мать в первую очередь о своем ребенке думать должна. Не считаешь?

- Ты ко мне несправедлива, - не замечая двоякости Татьяниной фразы, та обиженно поджала губы. - Я именно за тебя сейчас волнуюсь.

- Кажется, ты волнуешься, что Олег может меня бросить. И такой видный жених уплывет прямо из-под носа.

- Не буду отрицать, есть такие опасения. У вас свадьба скоро, а ты с ума сходишь!

- Говори прямо, - Таня начинала злиться. - Нужно, чтобы я в угоду твоим амбициям рисковала ребенком? Ладно, допустим, процедура пройдет благополучно, но если диагноз подтвердится? Тогда что скажешь? Ну, отвечай!

- Разумеется, ты знаешь, как я отвечу на твой вопрос. Но сейчас не будем думать о плохом. И прекрати беситься. Тебе выпал шанс неплохо устроиться в жизни, не упусти его. Сделай анализ. Даже при самом неудачном исходе, ты не потеряешь главного - Олег останется с тобой.

- Главного?! Вот интересно, почему у нас совершенно разные понятия о главном? – Таня буквально задохнулась от возмущения. - Уходи, нам больше не о чем разговаривать!

Мать поднялась с оскорбленным видом.

- Собираешься пустить под откос свою судьбу? Знаешь, юношеский максимализм и дурацкие принципы не помогут тебе растить больного ребенка. Надеюсь, ты хорошенько подумаешь и вернешься в реальность.

Уходя, она громко хлопнула дверью.

***

Вечером того же дня они разговаривали на кухне. Тихо пело радио. По окну слабо стучали мелкие капли дождя.

- Знаю, ты боишься кордоцентеза, - уговаривал Олег. - Можно навредить ребенку, который, возможно, здоров. Но ведь жить до самых родов в неведении невыносимо.

- Я очень боюсь последствий прокола, но больше результатов. А если … - начала Таня.

- Придется прерывать беременность? – Олег говорил без обиняков. – И что будет больно?

- Нет, - она замотала головой. Ее не пугали мысли о физических страданиях и даже о колоссальном вреде для здоровья. Пугало то, что, поддавшись собственному смятению и чужим уговорам, в случае подтверждения диагноза, она может сотворить непоправимое.

Перед глазами снова встало безжизненное лицо Марины. Каково это – положить руку на живот и почувствовать пустоту? Как жить потом?

С пронзительной ясностью в это самое мгновение, Таня, наконец, поняла – страх потерять ребенка пересилит всё. Ведь малыш, с синдромом или без, уже успел врасти в ее кровь ворсинами плаценты. Врасти в ее мысли и сердце. В ее душу.

- Я не буду делать анализ, - вдруг стало невероятно хорошо, задышалось легче. - Пусть все идет своим чередом.

Олег, казалось, не заметил перемену ее настроения, продолжая монотонно увещевать:

- Тебе страшно,я понимаю. Делать прокол опасно, прерывать беременность, особенно на таком сроке, еще опаснее. Я тоже боюсь, поверь, - он сделал паузу, обдумывая что-то. - Хорошо, пусть ребенок родится. Но если он болен, мы откажемся от него.

- Откажемся от него? – Таня дернулась, будто ее ударили.

- По-моему, в нашей ситуации это единственный выход.

- Ты предлагаешь бросить его? – она все еще не верила услышанному. Не верила, что он предлагает ей настолько мерзкий компромисс.

- Конечно, звучит отвратительно, но да. Мы не станем портить себе жизнь.

Тот мальчик. Миша. Мишенька. Одинокий, преданный. Крохотный человек, с самого рождения лишенный главного – любви родителей. Может, и они решали его судьбу вот так, сидя за ужином на кухне. Она не поступит со своим ребенком так чудовищно жестоко. Никогда.

- А я не буду портить жизнь ему, – сказала она тихо, опустив взгляд.

- Что, прости? – он заметно напрягся.

- Я не оставлю его, - она подняла голову, посмотрела прямо ему в глаза. Ясной песней зазвучали в мыслях слова Марины: «Какой бы не был, он все равно твоя кровиночка». И разлились внутри теплой уверенностью.

- Учти, я Дауна не признаю. И тогда тебе придется выбирать - с ним или со мной.

- Это ультиматум?

- Именно.

Он не кричал. Не злился, как раньше. Но Таня отчетливо поняла – все, дальше не вместе. Конец. С этого момента они удаляются друг от друга с космической скоростью, разбросанные в противоположные стороны взрывом непримиримых разногласий.

- Я все боялась, что передо мной окажется более тяжелый выбор. А сейчас и выбирать-то нечего, - ее голос звучал удивительно ровно.

Поднявшись, она прошла в спальню, достала сумку из шкафа. И стала собирать вещи.

- Зря, я полагал, что ты мне подходишь, - глухо говорил Олег из кухни. - Думал, неплохо взять в жены такую девчонку. Наивную и простую. Без особых притязаний и понтов. Без тараканов в голове. Будет сидеть дома и, как говорится, варить борщи, а еще рожать детей. Заметь, здоровых детей.

Таня опустила руки, замерла на мгновение, ощутив укол острого разочарования.

Ее принц, ее несравненный герой. Он испарился, пропал. И превратился в омерзительного гоблина.

Она вышла из квартиры, аккуратно прикрыв дверь, и спустилась вниз. По-прежнему моросил дождик. Вдохнув полной грудью напоенного влагой воздуха, она шагнула в темноту улицы.

***