Двадцать первая хромосома

5.

Таня намеренно отказалась от анализа крови во время второго скрининга. Решилась только на УЗИ – безумно хотелось снова увидеть малыша. И послушать бьется ли так же прекрасно, как и раньше, его сердечко. Не обращая внимания на вопросительно-удивленный взмах накрашенных бровей своей докторши, она произнесла, стараясь говорить как можно тверже:

- Я не стану прерывать беременность в любом случае. Поэтому не вижу смысла еще раз сдавать кровь на хромосомные патологии.

- Но с вашим риском…- начала ее гинеколог.

- И, конечно, кордоцентез не буду делать тоже, - перебила Таня, предупреждая очередные бессмысленные разглагольствования. На тему ее беспечности, неразумности и, как когда-то выразилась мать, «дурацких принципов».

На УЗИ, теперь в обычную городскую поликлинику, она снова шла с замиранием сердца. Но не от страха, не от предчувствия беды, заставляющего подкашиваться колени. Сейчас сердце замирало радостно и сладко, предвкушая предстоящую встречу с ребенком. Долгожданную и счастливую. Встречу, лишенную горького осадка мучительных сомнений.

В этот раз она с восторгом смотрела на экран, любовалась то очертанием головки, то черно-белым рисунком крохотной стопы. Пропустила мимо ушей новую порцию замечаний по поводу своего высоченного риска от врача, проводившего исследование, а потом с такой же легкостью проигнорировала его осуждающие взгляды. К черту все признаки. Все пугающие симптомы. Вот он - малыш. Трогательно сосет палец и поджимает ножки. И слышит как стучит ее, Татьяны, сердце. Стучит, наконец-то, уверенно и смело.

- У вас мальчик, - было сказано ей напоследок. – А остальное, видно, вам неинтересно.

Мальчик! Теперь уже точно известно. За такие новости можно даже расцеловать доктора, несмотря на кислое и недовольное выражение его лица. Хотя за новость о девочке, она была бы готова сделать то же самое.

- Скажите, ему там хорошо? – спросила Таня. На какое-то время в кабинете повисла недоуменная тишина, будто никогда не звучал в этих стенах подобный вопрос. Незамысловатый, почти наивный.

- Хм, - кажется, доктор, наконец, обрел дар речи, - ребенку обычно хорошо, если хорошо матери. А у вас, как я вижу, с этим проблем нет. Но если вы хотите знать, угрожает ли что-то его жизни, то мой ответ – ничего.

Когда он протянул ей заключение, Таня лишь покачала головой.

- Спасибо, не нужно. Мне достаточно ваших слов.

- Даже не взглянете? – не смотря на абсурдность ситуации, казалось, доктор не удивлен. На короткое, почти неуловимое, мгновение Тане даже показалось, что в его взгляде мелькнуло понимание.

Зачем? – хотелось спросить ей. К чему все эти непонятные заключения? Все и так выяснится после родов. И когда малыш появится на свет, она примет его с любыми особенностями, с любыми проблемами.

Таня только улыбнулась в ответ и молча вышла из кабинета. Прошла по коридору до конца, туда, где вдоль широкого окна выстроились в ряд металлические сиденья для пациентов. Надо присесть, чтобы подумать, переварить произошедшее. Точнее происходящее. Похоже, ее забраковали. Или заклеймили – ведь, по мнению остальных, она мать неполноценного ребенка. Ей нельзя спокойно вынашивать дитя. Теперь каждый медик, да и не только, считает своим долгом сунуть нос в ее жизнь.

Ну, нет, она им не позволит. А вскоре беременность достигнет срока, когда точка невозврата будет пройдена. И никто не осмелится предложить ей убить собственного малыша, только потому, что он, возможно, не такой, как другие.

Словно в ответ на эти мысли ребенок впервые пошевелился. Ответил изнутри благодарным ласковым движением. Почти незаметным, мягким толчком. Таня замерла, чувствуя, как на секунду остановилось сердце, чтобы потом пуститься в восторженный пляс. Ее сын. Ее прекрасный мальчик. Самый чудесный. И, безусловно, любимый.

***

А в груди поселилась боль. Словно туда вогнали иглу. Тонкую, не толще волоса. Иногда, в однообразных, привычных хлопотах, боль притуплялась, становясь почти терпимой. Но в особо тоскливые одинокие дни, вдруг давала о себе знать резким острым приступом. И колола, беспощадно колола Танино уязвленное сердце.

Тогда вновь начинали биться о ее черепную коробку одни и те же навязчивые вопросы: почему я осталась одна? Почему самые близкие люди оставили меня в такое трудное время?

В моменты, когда становилось совсем невмоготу от тяжкого груза накопившихся обид, она говорила себе: вот Марина бы смогла, не дрогнула, все бы вынесла. А потом повторяла и повторяла эти слова, как целебное заклинание. Как отчаянную спасительную молитву.

Вечерами становилось легче – их заполнял Василий. Она ждала его возвращения домой с болезненным нетерпением, хватаясь за его присутствие в своей жизни, словно утопающий за соломинку. Поужинав, они обычно пили чай и долго разговаривали. Обо всем на свете. И тогда, при виде его улыбки, растворялись в тесном пространстве кухни плохие мысли, улетали прочь огорчения.

Как-то незаметно для себя Таня оказалась в коконе его заботы. Вася ухаживал за ней неназойливо, осторожно. Не унижал жалостью и не переходил дружеских границ. Готовил на двоих пресные супы, которые она стоически съедала до капли, заваривал чай, такой крепкий, что вязало язык. Помогал убирать квартиру, выметая из углов комки кошачьей шерсти и смешно гоняя веником Ваську. Ходил за продуктами, принося по ее просьбе вместо хлеба и молока целую коробку заварных пирожных или огромную банку малосольной сельди. Но главное, всегда оказывался рядом, когда ей хотелось выговориться, ощутить надежное плечо.

Стараясь быть благодарной, она постепенно взяла большинство домашних обязанностей на себя. В конце концов, они убрали раскладушку обратно на антресоль и разделили комнату на две половины, поставив поперек шкаф для одежды. Таня обосновалась на кровати матери ближе к окну, а Василий на диване около дальней стены. Теперь они болтали и по ночам, перекидываясь через шкаф незамысловатыми шуточками и хихикая в темноте.

Иногда она думала: когда началось их сближение? С того момента, когда Вася в сердцах назвал Олега мудаком? Или когда уступил свое место в комнате и лег спать на раскладушке? Наверное, уже неважно. Важным стало другое – рано или поздно Василий скажет, что съезжает. Неожиданно для себя самой она вдруг осознала, что ждет этих слов с почти трепетным ужасом.

Однако в день выплаты Василий положил перед ней полную сумму за следующий месяц, и Таня, чувствуя, как невероятное облегчение заполняет все ее существо, широко и искренне заулыбалась.

- Я думаю, сумму нужно поделить надвое, – сказала она, не в силах сдержать радостную дрожь в голосе. – Тебе же приходится теперь со мной тесниться, поэтому давай только свою часть. Справедливо, как считаешь?

- Кажется, кто-то остался без работы? – ответил он вопросом на вопрос. – Тем более, тебе нужно половину денег матери отдать, забыла? Хотя я на твоем месте не отдавал бы.

В точку, ничего не скажешь. Обида вновь наползла на душу темной тучей. Мать позвонила только однажды, когда кто-то из соседок-сплетниц донес, что ее легкомысленная дочь проживает под одной крышей с не менее легкомысленным квартирантом. Она долго и возмущенно дышала в трубку, прежде чем произнесла свое коронное: «Не ожидала от тебя». В то мгновение Таня ясно представила, как надменно, почти брезгливо, кривится ее лицо. Больше мать не сказала ни слова, и Татьяна подозревала - так будет продолжаться до тех пор, пока она, глупая, безответственная девчонка, наконец, не одумается.

И все-таки, в положенный срок Татьяна перевела на счет матери причитающуюся той долю денег от сдачи квартиры. А в один из ярких солнечных дней, которые так редко бывают в первой половине ноября, она нашла в себе силы, чтобы съездить в ЗАГС, оформить отказ от вступления в брак и освободить время регистрации - пусть какая-нибудь счастливая пара станет еще ближе к полному счастью, с Таниной помощью сократив ожидание заветного дня.

Хоть и совсем немного, но от чувства выполненного долга ей стало легче.

Легче не отвечать обидой на обиду. Забыть, чтобы идти дальше. И, наверное, теперь легче нести свой крест самой. В полном одиночестве.

***

Но даже с первым снегом, освежившим и обновившим город, успокоение так и не пришло. Зато, округлившись, заметно вырос живот, и в джинсы спереди пришлось вшивать вставку. С зимней курткой все было сложнее, но, однако, с усилием застегивая молнию, она исправно посещала женскую консультацию.

Минул срок в двадцать четыре недели и критическая черта, после которой прервать беременность становилось невозможно, наконец, была пройдена. Ее гинеколог откровенно и грубо резюмировала, что отныне Татьяне следует готовиться к худшему. Под чем она, конечно, подразумевала рождение «слабоумного и уродливого существа, мало похожего на человека».

Таня и правда готовилась, но не к худшему, а к предстоящему появлению малыша в своей неустроенной жизни, больше напоминающей теперь дымящиеся на пожарище развалины. Сбережения стремительно таяли. Хотя она встала на учет, как безработная и, в придачу к деньгам от Василия, получала пособие, средств на достойное приданое для новорожденного катастрофически не хватало.

Ругая себя за былую расточительность, когда она, уверенная в обеспеченном будущем, безоглядно сорила деньгами, Таня принялась за дело. Шила пеленки и ползунки из купленной на распродаже нежно-голубой фланели. Распустила старый свитер и связала крохотный комбинезон, а после него несколько пар носочков. О кроватке и коляске приходилось пока только мечтать, но Таня копила, старательно экономя каждый рубль и верными шагами приближаясь к цели.

А еще она много гуляла и спала. Наводила чистоту в квартире и готовила обеды в ожидании возвращения Васи из техникума. О переезде он, к счастью, не заговаривал, и Таня расслабилась и вздохнула свободнее.

Она совершенно искренне привязалась к Василию, постепенно привыкнув к виду его нескладной фигуры на фоне давно знакомой обстановки. Перестала каждый раз невольно удивляться, видя, как он пьет из чашки, принадлежавшей ей в детстве. Или укрывается старым пледом матери. Или чинит дверцы платяного шкафа, в котором пряталась, будучи еще пятилетней девчонкой. Порой ей казалось, будто они так жили всегда. Вместе, вдвоем. А точнее, втроем. С котом.

.***

Именно в его молчаливой компании Таня встретила новый год – Вася уехал к родителям в деревню. Сразу после полуночи, стоя в темноте у окна и наблюдая, как при каждом залпе фейерверка забавно вздрагивают кошачьи усы, она получила долгожданную смску.

«Поздравляю вас обоих!» - прочитала с улыбкой. Через несколько секунд прилетела еще одна: «К Василию второму это не относится, ему передавай профилактический пендель».

- Пошли, Горемыка второй, - все еще улыбаясь, она взяла на руки сидящего рядом на подоконнике Ваську, и направилась с ним на кухню. – Молочка лучше тебе налью.

Сидя за кухонным столом и поглядывая на кота, лакающего из миски, Таня написала ответ: «С новым годом!». А про себя добавила: и спасибо за все. Кажется, только Василий стал сегодня тем человеком, которого ей действительно хотелось поздравить.

Ее саму, правда, тоже не оставили без поздравлений. С утра писали и звонили бывшие одноклассники, знакомые, немногочисленные подруги. Последние давно отдалились от нее, поэтому их нынешние пожелания звучали как-то формально, без прежней теплоты. Хотя, если честно, это она, Татьяна, отдалилась от них. С головой погрузилась в отношения с Олегом, сведя все остальные контакты к минимуму. Когда-то мир за пределами их уютной квартиры практически перестал для нее существовать. Центром ее вселенной был он, Олег.

От него поздравлений Таня, разумеется, не ждала. Как, впрочем, и от матери.

Ощущая теплую тяжесть кота, лежащего в ногах, и засыпая под шум празднующего города, она думала о Василии. Каким-то непостижимым образом он стал важной частью ее жизни, единственной надежной опорой в неспокойной реальности. Стал помощником, близким другом. Ее ангелом-хранителем.

***

Вася вернулся через неделю после нового года, в канун Рождества. Широко и шумно распахнул дверь, затаскивая разобранную детскую кроватку, а за ней упакованный в полиэтилен голубой матрац с плюшевыми медвежатами.

- Вот, - он слегка запыхался, - подарок пацану.

Повозившись немного, извлек из кармана куртки большую плитку молочного шоколада и протянул оторопевшей Татьяне.

- А это тебе. Я думал, думал что взять? Может тебе рыбки соленой захочется или шоколада. И решил, что лучше подсластить.

- Если честно, я бы съела сейчас мандаринку, - сказала Таня. Она с улыбкой разглядывала его. Куртка нараспашку. На щеках румянец от мороза. Из-под съехавшей назад шапки, торчит, смешно вздыбившись, длинная челка. А под ней глаза. С веселыми искорками, пляшущими в глубине. Какой же он хороший. Родной. И как же она соскучилась.

- Что? – спросил он, поймав Танин взгляд. В его глазах вдруг ярко и тепло полыхнуло в ответ.

- Ничего, - она смутилась, застигнутая врасплох. – Откуда такое богатство у бедного студента?

- Банк ограбил, - Вася весело ей подмигнул. – Ну, я сейчас, мигом в магазин.

Через секунду он уже спускался по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки.

- Стой! – смеясь, закричала она вслед. – Мандарины есть, я купила!

***

Побежали дни, однообразные, похожие друг на друга. Таня все так же прилежно отмечалась в центре занятости и ходила на собеседования, с нарастающей досадой принимая уклончивые отказы и чувствуя, как, обратно пропорционально увеличивающемуся животу, неумолимо тают шансы найти работу.

Постепенно она перестала здороваться с соседками, что провожали ее косыми взглядами, и удивляться тому, с какой скоростью распространяются слухи. Ее особенная беременность вызывала жгучий злой интерес. Что ж, люди всегда так внимательны к чужим проблемам - думала Таня. Они ведь прячутся за ними от собственных бед.

А еще она научилась бросать трубку и прерывать разговоры при маленьшем намеке на осуждение или нездоровое любопытство. Пусть катятся подальше со своими мнениями, спасители чертовы. Пожалуй, только Василий не донимал советами о том, как ей жить дальше из, так называемых, лучших побуждений.

В конце концов, Таня постепенно свела на нет и свои визиты в женскую консультацию. На последнее она решилась с трудом, после долгих колебаний. Однако выносить единодушное неодобрение со стороны медиков со временем стало просто невыносимо. Разумеется, ей давно уже не предлагали избавиться от малыша. Теперь она стала причиной возможных неприятностей в виде испорченной статистики и рождения ребенка-инвалида.

Когда растаяли последние надежды на понимание со стороны окружающих, Таня возвела вокруг себя стену. Поставила невидимую защиту, охраняя себя и сына. И, спрятавшись в своей маленькой крепости, обратила мысленный взор в будущее.

Перед ней финишная прямая, в конце которой роды. Совсем немного времени осталось до того, как воплотятся в жизнь ее теоретические знания о синдроме. Те знания, что она по крупицам собирает бессонными ночами, уставившись в экран ноутбука или склонившись над медицинскими журналами в тусклом свете ночника. Вряд ли эти жалкие непрофессиональные представления окажутся такими уж хорошими помощниками, когда дело дойдет до практики.

Но она готова ко всему. И, наверное, впервые за последнее время смотрит вперед так уверенно и смело.

***