Две мамы одного сына

Глава 10

Несмотря на то, что свет в комнате был тусклым и скрадывал многое, Анна чувствовала, будто сидит обнажённая перед многочисленной публикой. Единственным зрителем и слушателем была Тамара. И пока где-то за стеной слышались негромкие голоса её домоцадцев, мерно тикали часы, отмеряя время, Анна набиралась смелости.

- Меня зовут Анна Петренкова, - начала она рассказ. Слова давались с трудом, будто тяжело было ворочать языком, а сами фразы проходили через вязкий воздух. – И мы были с вами в одном роддоме в одно и то же время.

Тамара сдвинула брови, пытаясь предположить, к чему эта незнакомая женщина ведёт разговор, но с каждым словом Анны, теребившей подол платья и не желавшей смотреть настоящей матери в глаза, она чувствовала, как волосы на её голове поднимаются дыбом.

Тамара могла вскочить. Кричать. Ругаться. Пустить в ход кулаки, чтобы выместить всю злобу на ту, что сидела перед ней. Только она этого не сделала. Она слушала, чувствуя, как земля уходит из-под ног, как заходится в тихом плаче сердце. И до боли в груди было жаль и себя, и ту женщину, которая сейчас сидела перед ней. Которая говорила о том, что и она ни о чём не догадывалась.

- Теперь вы знаете всё, - прозвучали последние слова Анны, и повисла оглушающая тишина. Казалось, даже часы замерли, не в силах ступить дальше. Будто боялись первыми нарушить звенящую паузу.

Анна не могла сказать, стало ли ей легче. Сейчас чувствовала себя на заклании, на суде, от которого зависит дальнейшая жизнь. Казнить или помиловать? За такое лишь казнить!

Тамара молча поднялась с места, шатаясь, будто пьяная, и, держась за стену. Не будь опоры, обязательно бы упала, потому что ноги не держали. Она даже в страшном сне не могла представить такое. Как вообще это возможно? Как? Не знать, не верить. Обман! Кругом обман!

Только зачем?

Анна закрыла лицо ладонями, понимая, что именно сейчас она больше не может сдерживаться. Плотина, заслон в которой всё это время был - желание узнать правду и лишь потом принимать решения, прорвалась. Выбралась наружу, заливая лицо. И было неимоверно стыдно сидеть здесь, чувствуя себя воровкой, предателем. Но она не знала. Господи. Она же ничего не знала до некоторых пор! Что теперь будет?

Её обязательно осудят. Сколько дадут за такое? Есть ли у преступления срок давности? Бедный Костя. Риточка. Их будущее дитя. Она так виновата перед всеми, так виновата.

Внезапная догадка о том, что, если она исчезнет, всё встанет на свои места, пришла в тот момент, когда в комнату вернулась Тамара. Она принесла с собой какую-то бутыль со светло-коричневой жидкостью и наполнила две небольшие стопки.

Села напротив, разместив ладони меж коленей, и задумчиво смотрела в пол.

- Какой он? – задала вопрос, и в голосе стояли слёзы.

Анна шмыгнула носом, смахивая влагу со щеки.

- Добрый, - отозвалась треснувшим голосом. – Важный, - рассмеялась вместе со слезами, втягивая носом воздух, чтобы справиться с эмоциями, и смотря в потолок, будто именно там было спасение. – Будущий отец, - сказала уже тихо, снова принимаясь реветь.

Она могла говорить о сыне часами, но не теперь. Не сейчас, когда исповедовалась только что.

Тамара кивала, пожалуй, дольше, чем нужно. И Анна была благодарна ей за человечность. За то, что не было осуждения, хотя бы словесного, что не было прожигающего взгляда и проклятий. Лишь неверие в происходящее до самого конца.

- Не могла молчать, не могла, простите! - Извинялась, будто было важно это теперь. – Сама узнала два дня назад. Не знаю, как правильно, не знаю, - причитала Анна, прижимая к себе руки, вымаливая прощение. Стыдно так, что готова провалиться сквозь землю. Только всё ж сидит тут, превозмогая страх и стеснение, признаётся в том, в чём другой бы никогда не признался. Какую силу иметь надо, рассказать чужому человеку и покаяться. Не каждому дано иметь настолько сильный дух.

Семён не справился. Мужчина. Крепкий. Сильный. Так и прожил, держа всё в секрете. А она понесла эту правду людям. Слабая или отважная? Кто такая она теперь?

Тамара подняла небольшую рюмку, отпивая немного, и поморщилась. Совсем так же, как делала и сама Анна. Будто они и впрямь были всегда родными, будто в одной заключалась другая. И ежели посмотреть на них через зеркальное полотно, можно найти сходство и в грустных глазах, в уголках которых застыла печаль, и сжатых губах с лучами расходящихся в разные стороны морщинок, и в стрижках, что носили обе: некогда каштановые волосы припорошились белым пеплом.

Анна последовала примеру, отпивая горький напиток. Хотелось потушить пожар, разливающийся в груди, хоть чем-то погасить пожирающее внутренности пламя.

Помолчали снова, и Тамара наполнила рюмки. Тишину разорвал надрывный плач. Такой, что Анне стало до ужаса страшно и захотелось сбежать, только лишь бы не слышать того звука. Тамара выла.

Соскользнула со стула, усаживаясь прямо на пол, и заревела белугой, оплакивая всю боль, что пришлось некогда пережить. Будто снова вспомнила она тот день, когда вручили мёртвое дитя, как не верилось в происходящее, как рассыпались земельные комья, ударяясь о маленькую коричневую крышку, как навеки застыло «Оленька» на её губах.

Анна села рядом, боясь дотронуться. Хотелось, чтобы это всё быстрее закончилось, хотелось и вовсе умереть.