Две попаданки для древних кельтов.

Пролог.

Пролог

В мясном отделе супермаркета всегда пахло одинаково: холодом, металлом, специями и человеческой растерянностью.
Последняя особенно густо скапливалась у витрины с говядиной.
— Мне нужен кусок без жира, — сказала женщина в бежевом плаще, приблизив лицо к стеклу так, будто собиралась лично проверить родословную каждого стейка. — Но чтобы был сочный. И мягкий. И готовился десять минут.
Аннет медленно подняла взгляд от планшета.
Она стояла за прилавком в чёрной рабочей куртке с закатанными до локтей рукавами. На левом предплечье виднелась тонкая белая полоска старого шрама — память о первом месяце работы, когда она ещё считала, что острый нож предупреждает перед тем, как режет. Светлые волосы с тёплым золотистым оттенком были собраны в высокий хвост, несколько прядей выбились и прилипли к виску. Она смахнула их тыльной стороной ладони, оставив на коже едва заметный влажный след.
— То есть вам нужен кусок, который нарушает законы анатомии, физики и, возможно, морали?
Женщина моргнула.
Рядом молодой продавец Томас резко отвернулся к разделочному столу и сделал вид, что его очень заинтересовала упаковка свиных рёбер.
— Я просто хочу хорошее мясо, — с достоинством произнесла покупательница.
— Это я поняла. — Аннет положила планшет на край металлической стойки. — А готовить вы его как собираетесь?
— На сковороде.
— Сковорода какая?
— Обычная.
— Обычная чугунная, стальная, с антипригарным покрытием или та, на которой ваш муж жарит яичницу и потом оставляет её в раковине?
Уголок рта Томаса дёрнулся.
Женщина в плаще посмотрела на Аннет уже с подозрением.
— С антипригарным покрытием.
— Тогда берите вот это.
Аннет указала щипцами на ровный кусок вырезки.
— Жира почти нет. Мягкий. Обсушите, дайте полежать вне холодильника минут двадцать, посолите перед самой жаркой. Сковороду разогрейте хорошо, но не до дыма. По две минуты с каждой стороны, потом дайте мясу отдохнуть. Не режьте сразу.
— А почему?
— Потому что оно тоже имеет право прийти в себя после пережитого.
Томас кашлянул в кулак.
Женщина наконец улыбнулась.
— Вы всегда так объясняете?
— Только тем, кто хочет невозможного к ужину.
Через пять минут покупательница ушла с вырезкой, розмарином и бутылкой масла, которую Аннет посоветовала взять в соседнем отделе. Томас подождал, пока автоматические двери в дальнем конце торгового зала закроются, и прислонился бедром к столу.
— Ты когда-нибудь боишься, что тебе пожалуются?
— Бояться нужно просроченной поставки, неправильно выставленной температуры и человека, который режет кость ножом для филе. Жалоба — это просто бумага.
— Она была довольна.
— Потому что я продала ей не кусок мяса. Я продала ей надежду, что муж хотя бы один вечер не будет жевать подошву.
Аннет взяла планшет и снова посмотрела на таблицу поставок.
Цифры ей не нравились.
Вообще Аннет редко нравились цифры, если их составлял кто-то другой. Свои она уважала: они были честными, выстроенными и знали, чего от них хотят. Чужие обычно приходили в сопровождении оправданий.
— Где индейка? — спросила она.
Томас сразу перестал улыбаться.
— Какая именно?
Аннет медленно подняла голову.
— Томас, когда управляющая мясным отделом спрашивает: «Где индейка?», это не викторина. У нас по документам двенадцать ящиков филе должны были быть здесь сорок минут назад.
— Машина задерживается.
— Почему я узнаю об этом сейчас?
— Водитель позвонил Джейсону.
— Джейсон где?
Томас молча посмотрел в сторону служебного коридора.
Аннет закрыла глаза.
На три секунды.
Не больше.
В детском доме их учили, что прежде чем ударить человека стулом, следует досчитать до десяти. Аннет быстро поняла, что стулья тяжёлые, свидетелей много, а десять — слишком долго. Поэтому с возрастом сократила процедуру до трёх секунд и отказалась от мебели.
Она сняла одноразовые перчатки, бросила их в контейнер и направилась к двери.
Служебный коридор встретил её гулом холодильных камер, запахом картона и приглушённой музыкой из телефона. Джейсон сидел на перевёрнутом пластиковом ящике возле складской двери и что-то увлечённо смотрел на экране.
Он успел поднять глаза, когда Аннет остановилась перед ним.
— Доброе утро, — сказала она.
— Уже почти полдень.
— Для тебя оно только что началось.
Джейсон убрал телефон.
— Я собирался идти.
— Куда?
— Проверить поставку.
— Которая не приехала.
— Водитель задерживается.
— Насколько?
— Минут на сорок.
— Он сообщил час назад.
Джейсон почесал затылок.
— Я хотел сказать.
— Но решил сначала досмотреть ролик.
— Там было две минуты.
— Судя по твоей продуктивности, это был документальный сериал.
Она протянула руку.
— Телефон.
— Зачем?
— Хочу лично поблагодарить автора за то, что он лишил нас индейки, половины витрины и твоего здравого смысла.
Джейсон нехотя поднялся.
Он был выше Аннет почти на голову, но рядом с ней всегда выглядел так, будто случайно зашёл не в тот кабинет и теперь боялся, что его попросят объяснить алфавит.
— Я сейчас всё решу.
— Уже решаю я. Ты идёшь на склад, проверяешь остатки куриного филе и утки. Томас переставляет витрину. На место индейки ставим утиную грудку и наборы для запекания. Сделайте табличку с предложением на выходные.
— Но сегодня среда.
— Людям нравится готовиться к выходным заранее. Особенно если написать «ограниченное предложение».
— Это же просто утка.
— Джейсон, всё в мире «просто», пока кто-нибудь не упакует это красиво и не добавит веточку розмарина.
Она развернулась, но остановилась.
— И ещё.
— Да?
— Телефон останется в шкафчике до конца смены.
— Но…
Аннет посмотрела на него.
Джейсон вздохнул.
— Хорошо.
— Вот и чудесно. Цивилизация снова спасена.
Она вернулась в отдел, быстро перераспределила продукцию, позвонила поставщику, выслушала рассказ о пробке, поломке и водителе, который «делает всё возможное», после чего спокойным голосом объяснила, что следующее «всё возможное» будет сопровождаться штрафом согласно договору.
Через двадцать минут витрина снова выглядела полной.
Куриные рулеты легли ровными рядами, между ними появились небольшие дощечки с зеленью и лимонами. Утиные грудки Томас разложил веером, и Аннет лично поправила ценник, который стоял криво на три миллиметра.
Она могла не заметить новую причёску человека, зато кривой ценник видела с другого конца магазина.
Сотрудники говорили, что у неё вместо глаз встроенный уровень.
Аннет не спорила.
В свои двадцать семь она управляла отделом, который три года назад считался убыточным. Начинала здесь же — с раскладки упаковок и мытья металлических столов после смены. Потом стала продавцом, старшим смены, заместителем, а после того, как прежний управляющий умудрился заказать к Рождеству в три раза больше фарша и в два раза меньше индейки, его должность освободилась.
Аннет заняла её без торжественной речи.
Просто пришла утром, проверила температуру камер, переделала график и заставила всех подписывать ножи.
Она не любила рассказывать, что выросла в детском доме. Люди после этого обычно начинали либо жалеть её, либо восхищаться так, словно она лично переплыла океан на табуретке.
На самом деле ничего героического в этом не было.
Их с Элизабет привезли туда после смерти родителей. Аннет было двенадцать, младшей сестре — девять. Отца они потеряли первым, мать ушла через год, быстро и почти бесшумно, оставив после себя запах лавандового крема на шарфе и две девочки, которые внезапно стали друг для друга всем.
Аннет тогда поняла две вещи.
Взрослые могут исчезать.
Элизабет — нет.
Поэтому она дралась за неё, отдавала ей лучшие вещи из посылок, выменивала шоколад на резинки для волос и однажды разбила губу девочке, которая назвала младшую «приютской принцессой».
Элизабет после этого два дня с ней не разговаривала.
Не за драку.
За то, что Аннет порвала единственную нарядную кофту.
С тех пор прошло много лет, но суть их отношений почти не изменилась. Аннет продолжала врываться в неприятности лбом, Элизабет — аккуратно обходить их на каблуках, а потом обе встречались вечером на кухне и решали, кому сегодня тяжелее жилось.
В кармане завибрировал телефон.
Аннет взглянула на экран.
Сообщение от сестры было коротким:
«Если ты снова ешь стоя возле разделочного стола, я тебя убью».
Аннет посмотрела на половину бутерброда, который держала в руке.
Потом ответила:
«Не сможешь. Я единственная знаю пароль от твоего банковского приложения».
Три точки появились почти сразу.
«Я серьёзно».
«Я тоже. И я сижу».
Аннет оглянулась на металлический стол, возле которого стояла.
Быстро присела на край ящика.
Сфотографировала колено.
Отправила.
Ответ пришёл через пять секунд:
«Ненавижу тебя».
Аннет улыбнулась.
«Взаимно. В семь у входа. Не опаздывай».
«Я никогда не опаздываю».
«Ты однажды опоздала на собственный выпускной».
«Потому что ты перепутала адрес».
«Зато мы приехали красиво».
«На машине доставки хлеба».
«У неё были золотые буквы».
Аннет убрала телефон и доела бутерброд.
В косметическом отделе пахло иначе.
Там не было металла, сырого мяса и острого холода холодильников. Воздух держал в себе десятки ароматов: ваниль, белый чай, розу, цитрус, пудру, сандал, что-то сладкое и дорогое, что производитель назвал «ночным садом после дождя», хотя Элизабет считала, что пахло это скорее гостиничным холлом и чужой кредитной картой.
Она стояла у высокого зеркального стенда в светлом брючном костюме цвета тёплого песка. Волосы — густые, светлые, ниже талии — были собраны в низкий гладкий хвост. На ногтях сиял глубокий красный лак, идеальный, без единой царапины. На запястье тонко блестели часы, подарок Аннет на двадцатипятилетие.
Подарок был неприлично дорогим.
Аннет потом три месяца утверждала, что купила их со скидкой.
Элизабет знала цену этой лжи, но молчала.
Перед ней сидела женщина лет пятидесяти и с сомнением разглядывала баночку крема.
— Он действительно разглаживает морщины?
Элизабет чуть наклонила голову.
Её лицо оставалось спокойным, почти прохладным. Так она научилась смотреть ещё в детском доме, когда взрослые задавали вопросы с жалостью в голосе. Если не показывать эмоций, никто не поймёт, где больно.
— Он увлажняет кожу, улучшает её внешний вид и помогает удерживать влагу, — ответила она. — Но если бы крем полностью убирал морщины, пластические хирурги уже продавали бы овощи на рынке.
Женщина рассмеялась.
— Вы очень честная для консультанта.
— Поэтому ко мне возвращаются.
— А этот?
— Для вашей кожи слишком плотный. Через неделю вы скажете, что он забивает поры, а я буду вынуждена сделать вид, что удивлена.
Она взяла другую баночку.
— Попробуйте этот. Здесь легче текстура, нет сильной отдушки, и состав вам подойдёт лучше.
Женщина протянула руку.
Элизабет нанесла немного крема на внутреннюю сторону её запястья и мягко распределила подушечкой пальца.
— Подождите минуту. Не трите.
— Вы учились косметологии?
— Медицинский колледж.
— И стали продавать кремы?
— Кремы редко кричат, не боятся уколов и не пытаются умереть во время моей смены.
— Разумный выбор.
Элизабет улыбнулась.
Небольшой, безупречной улыбкой, которую можно было вложить в рекламный буклет.
На самом деле работать в больнице она не смогла.
Практику прошла хорошо. Руки у неё были точные, память отличная, кровь не пугала. Пугали люди. Их страх, беспомощность, запах болезни, родственники в коридорах и ощущение, что в любой момент можно не успеть.
После смерти матери Элизабет ненавидела всё, что нельзя исправить.
Кремы были проще.
Можно было подобрать текстуру, объяснить состав, снять раздражение, научить человека ухаживать за собой. В этом была маленькая, аккуратная победа. Никто не умирал. Максимальная катастрофа заключалась в слишком тёмном оттенке тонального средства.
Она закрыла баночку и заметила, как женщина внезапно побледнела.
Изменение было едва уловимым: кожа вокруг губ стала сероватой, взгляд поплыл, пальцы сжались на краю стула.
Элизабет мгновенно опустилась перед ней.
— Вы меня слышите?
— Да… просто душно.
— Не вставайте.
Она обернулась.
— Мэри, воду. И позови охрану, пусть принесут стул со спинкой. Быстро.
— Может, скорую?
— Сначала воду.
Элизабет расстегнула верхнюю пуговицу на воротнике женщины, коснулась пальцами запястья, считая пульс.
— Вы сегодня ели?
— Кофе…
— Это не еда.
— Я не успела.
— Прекрасно. Значит, организм решил напомнить вам, что он существует.
Её голос оставался ровным, но внутри уже поднималась знакомая волна. Холодная, тяжёлая. Та самая, которую она не позволяла никому видеть.
Она попросила принести сладкий сок из кафе, усадила женщину удобнее, следила за дыханием, задавала простые вопросы. Через несколько минут цвет лица начал возвращаться.
— Мне лучше, — прошептала покупательница.
— Ещё посидите.
— Вы всё-таки должны были работать медсестрой.
Пальцы Элизабет на мгновение замерли.
— Нет, — ответила она мягко. — Я именно там, где должна быть.
Она дождалась, пока женщину заберёт приехавшая дочь, записала для неё название рекомендованного крема и только потом ушла в подсобку.
Дверь закрылась.
Элизабет прислонилась к ней спиной.
В комнате пахло картоном, бумагой и цитрусовым чистящим средством. Руки у неё дрожали.
Совсем немного.
Она посмотрела на красный маникюр и сжала пальцы в кулак.
— Всё хорошо, — сказала она себе.
Голос прозвучал тихо и неубедительно.
Телефон завибрировал.
Фотография колена Аннет.
Элизабет смотрела на неё несколько секунд, а потом фыркнула.
Напряжение немного отпустило.
Только Аннет могла одним волосатым мужским коленом в рабочей форме вернуть сестру к нормальной жизни.
Она написала, что ненавидит её, получила ожидаемый ответ и выпрямилась.
Маска легла на лицо легко, как привычный слой пудры.
Когда Элизабет вернулась в зал, никто не заметил, что ещё минуту назад ей хотелось спрятаться в туалете и дышать, уткнувшись лбом в холодную дверь.
Никто, кроме Мэри.
Пожилая консультантка посмотрела на неё поверх очков.
— Позвони сестре.
— Мы только что переписывались.
— Переписка — не разговор.
— Мэри…
— Ты становишься ещё холоднее, когда боишься.
Элизабет поправила одну из баночек, стоявшую неровно.
— Я не боюсь.
— Конечно. А я двадцать лет работаю здесь ради бесплатных пробников.
Элизабет подняла на неё взгляд.
Мэри улыбнулась.
— Иди на обед. Я прикрою.
— У меня через десять минут консультация.
— Перенесу.
— Клиентка важная.
— Если она важная, переживёт двадцать минут без сыворотки.
Элизабет хотела возразить, но телефон снова завибрировал.
На этот раз звонила Аннет.
Она ответила.
— Я работаю.
— Ты ела?
Элизабет закрыла глаза.
— Это заговор?
— Ты не ответила.
— Да.
— Что?
— Салат.
— Лист салата не считается.
— Там был лосось.
— Сколько?
— Достаточно.
— Элизабет.
— Аннет.
Они замолчали.
Мэри демонстративно отвернулась, но осталась рядом.
— Что случилось? — спросила Аннет уже другим голосом.
Без насмешки.
Элизабет посмотрела на своё отражение в зеркальной стене. Светлое лицо, спокойные серо-голубые глаза, идеально уложенные волосы. Женщина, у которой всё под контролем.
— Ничего.
— Лиза.
Только Аннет называла её так.
И только когда понимала, что младшая врёт.
Элизабет медленно выдохнула.
— Женщине стало плохо. Ничего серьёзного. Она не ела, выпила кофе. Я помогла.
— Тебя накрыло?
— Немного.
— Я приду.
— Нет.
— Я освобожусь через сорок минут.
— У тебя отдел.
— У меня заместитель.
— Который считает, что санитарный журнал заполняется силой мысли.
— Значит, сегодня у него будет шанс развить способности.
Элизабет невольно улыбнулась.
— Не приезжай. Мы вечером увидимся.
— Точно?
— Точно.
— Тогда поешь.
— Поем.
— Не салат.
— Хорошо.
— И не кофе.
— Ты невыносима.
— Зато живая. В семь у входа.
— Я помню.
Аннет отключилась.
Элизабет несколько секунд держала телефон в руке.
Потом посмотрела на Мэри.
— Пойдёмте в кафе.
— Вот теперь верю, что медицина всё-таки не прошла даром.
Они работали в одном огромном торговом комплексе на окраине Солсбери, но встречались в течение дня редко.
Аннет жила в своём царстве холода, ножей и поставок.
Элизабет — среди стекла, света и парфюмерных облаков.
В семь вечера обе вышли через центральный вход почти одновременно.
Дождь закончился недавно. Асфальт блестел под фонарями, отражая вывески магазинов, небо было низким и серо-голубым, а воздух пах мокрой листвой, кофе из киоска и выхлопами автобусов.
Аннет шла быстро, накинув капюшон на голову. Рабочую форму она сменила на джинсы, серый свитер и короткую кожаную куртку. Волосы после долгой смены распустила, и теперь они лежали на плечах тяжёлыми золотистыми прядями.
Элизабет ждала под навесом.
На ней был светлый тренч, узкие брюки и туфли, абсолютно непригодные для английского дождя, но прекрасно подходящие для её жизненной философии: если мир неудобен, это ещё не повод выглядеть так же.
— Ты опять на каблуках, — сказала Аннет вместо приветствия.
— Ты опять похожа на человека, который может разделать оленя в автобусной остановке.
— Если олень будет вести себя прилично, я его не трону.
Они обнялись.
Быстро, крепко, без лишней сентиментальности.
Аннет сразу отстранилась и внимательно посмотрела на сестру.
— Бледная.
— Освещение.
— Врёшь.
— Ты пахнешь копчёной паприкой.
— Это новая композиция. Называется «Женщина, у которой сорвалась поставка индейки».
Элизабет взяла её под руку.
— Поедим?
— Ты уже ела?
— Да.
— Что?
— Пасту.
Аннет прищурилась.
— С соусом.
— Каким?
— Томатным.
— Ладно. Жить будешь.
Они направились к парковке.
Небольшой автомобиль Элизабет стоял почти у самого выхода — чистый, светлый, пахнущий кожей и её любимыми духами. Машина Аннет была старше, больше и содержала в багажнике плед, набор инструментов, складной нож, три пакета, рабочие ботинки и неизвестный предмет, который Элизабет однажды приняла за часть человеческого скелета.
Это оказался держатель для копчёной ветчины.
Сегодня они ехали на машине Элизабет.
— Только не трогай настройки сиденья, — предупредила она.
— Я выше тебя.
— На два сантиметра.
— На три.
— Это не рост. Это ошибка измерения.
Аннет устроилась рядом, вытянула ноги и посмотрела на сестру.
— Ты взяла отпуск?
— Я подписала заявление.
— Это не ответ.
— Начальница обещала рассмотреть.
— Лиза.
— Взяла.
— На всю неделю?
— Да.
— Господи. Камни уже творят чудеса, а мы ещё даже не доехали.
Элизабет завела двигатель.
— Напомни, зачем я согласилась провести отпуск возле груды камней?
— Потому что ты шесть лет никуда не ездила дольше чем на два дня.
— Я была в Париже.
— На обучении.
— В Милане.
— На выставке косметики.
— В Манчестере.
— У стоматолога.
— Это был хороший стоматолог.
— Именно поэтому я купила экскурсию сама и поставила тебя перед фактом.
— Ты всегда решаешь за двоих.
Аннет отвернулась к окну.
Фраза прозвучала ровно, но попала точно.
Элизабет это поняла сразу.
— Не всегда, — сказала она тише.
— Всегда, когда думаешь, что я не справлюсь.
— Я не думаю, что ты не справишься.
— Тогда зачем контролируешь, что я ем, сколько сплю и взяла ли я зонт?
— Потому что ты не ешь, не спишь и считаешь капюшон полноценной защитой от дождя.
Аннет усмехнулась.
Напряжение ушло так же быстро, как появилось.
— Хорошо. Допустим, ты права.
— Запишу дату.
— Но у камней ты сама несёшь свою сумку.
— У меня маленькая.
— Потому что половину вещей ты положила ко мне.
Элизабет улыбнулась.
— Ты сильнее.
— Манипуляторша.
— Сирота. Мне можно.
Они замолчали на несколько секунд.
Шутка была старой.
Слишком старой, чтобы ранить.
Они научились говорить о прошлом именно так — осторожно поддевая его юмором, чтобы оно не подкрадывалось сзади.
На следующий день они отправились в небольшое путешествие по югу Англии.
Солсбери встретил их светлым утром, влажным после ночного дождя. Узкие улицы изгибались между старинными зданиями, каменные стены казались тёплыми под редким солнцем, в витринах маленьких пекарен лежали золотистые булочки, пироги и хлеб с хрустящей коркой. Из открытой двери кофейни тянуло жареными зёрнами, корицей и тёплым молоком.
Элизабет остановилась перед витриной магазина с фарфором.
— Мы опоздаем, — сказала Аннет.
— Экскурсионный автобус через сорок минут.
— Именно. За это время ты способна купить сервиз, который негде хранить.
— Я только смотрю.
— Ты так же говорила про светильник.
— Он идеально подошёл в гостиную.
— Он стоил как моя первая машина.
— Твоя первая машина заводилась с молитвой и ударом по панели.
— Зато у неё был характер.
Они шли рядом, иногда задевая друг друга плечами.
В городе было спокойно. Туристы фотографировали собор, пожилая пара кормила птиц у площади, курьер на велосипеде едва не сбил мужчину с картой, а над крышами медленно плыли белые облака.
Аннет купила два сэндвича, яблоки и бутылки воды.
Элизабет — кофе и небольшой пакет с миндальным печеньем.
— Это еда? — спросила Аннет.
— Это удовольствие.
— Удовольствие не спасёт тебя через три часа.
— Ты никогда не пробовала правильное печенье.
— Я работаю возле мясных рулетов. У меня другие ценности.
Автобус ждал у парковки возле туристического центра.
Экскурсовод, энергичная женщина в зелёной куртке, проверяла список и раздавала наклейки. Группа собралась разношёрстная: пожилые супруги, несколько студентов, семья с двумя детьми, мужчина с профессиональной камерой и две женщины, которые ещё до посадки успели поссориться из-за места у окна.
Аннет посмотрела на них и сказала:
— Чувствую, поездка будет культурной.
— Не вмешивайся.
— Я ещё ничего не сделала.
— Именно это меня и беспокоит.
Дорога к древнему комплексу шла через поля.
Англия за окном была зелёной до невозможности. Холмы поднимались мягкими волнами, разделённые живыми изгородями и низкими каменными оградами. Овцы белели на склонах, старые деревья стояли поодиночке среди травы, будто кто-то расставил их специально для открытки. В низинах лежали тонкие полосы тумана, солнце то появлялось, то исчезало за облаками, окрашивая поля то серебром, то густым изумрудом.
Элизабет смотрела в окно.
— Красиво, — сказала она наконец.
Аннет повернула голову.
— Ты признала существование мира за пределами торгового центра.
— Не порть момент.
— Молчу.
Она действительно замолчала.
Через несколько минут Элизабет положила голову ей на плечо.
Как в детстве.
Аннет не пошевелилась.
Экскурсовод рассказывала о древних обрядах, строительстве каменного комплекса, смене эпох и загадках, которые до сих пор окружали это место. Голос её звучал через динамики ровно, но Аннет слушала вполуха.
Она смотрела на поля и думала, что сестра права.
Она слишком часто решала за двоих.
Просто когда тебе двенадцать и рядом девятилетняя девочка, которая плачет ночью в подушку, ты не рассуждаешь о границах. Ты решаешь, что ей надеть, что съесть, кому доверять, когда молчать и когда бежать.
Потом девочка вырастает.
А привычка остаётся.
Камни появились впереди неожиданно.
Сначала тёмные вертикальные линии на фоне неба, потом огромные серые глыбы, стоящие посреди открытого пространства. Ветер здесь был сильнее. Он гнал по траве длинные волны, трепал одежду, приносил запах земли, влаги и чего-то старого, трудно уловимого.
Группа вышла из автобуса.
Элизабет сразу прижала ладонь к волосам.
— Я зря их укладывала.
— Камни оценят старания.
— Я серьёзно.
— И они тоже.
Небо медленно затягивалось облаками, но свет оставался ярким. Камни казались то серыми, то почти голубыми, их поверхность была изъедена временем, покрыта пятнами лишайника и тёмными полосами дождя.
Экскурсовод повела группу по дорожке, объясняя, где можно останавливаться и почему нельзя заходить за ограждения.
Аннет слушала внимательнее, чем ожидала.
Ей нравились вещи, которые выдержали слишком многое и всё ещё стояли.
Элизабет фотографировала.
Сначала камни.
Потом пейзаж.
Потом Аннет, которая возмутилась, что её снимают с набитым ртом.
— Удали.
— Никогда.
— Я похожа на хомяка.
— На счастливого хомяка.
— Лиза.
— Это семейный архив.
Они отстали от группы возле поворота дорожки.
Не сразу.
Сначала Аннет заметила небольшую тропу, уходящую к ряду деревьев за холмом. Там стояла старая информационная табличка, наполовину скрытая высокой травой.
— Смотри, — сказала она. — Там ещё один камень.
— Нам нельзя сходить с маршрута.
— Мы не сходим. Мы расширяем культурную программу.
— Именно так ты объяснила директору детдома, почему мы залезли на крышу.
— Оттуда был лучший вид на салют.
Элизабет посмотрела вслед группе.
Люди уже скрывались за поворотом, но голос экскурсовода ещё доносился по ветру.
— Пять минут.
— Десять.
— Семь.
— Договорились.
Они пошли по тропе.
Трава здесь была выше, влажная, цеплялась за брюки. Воздух становился прохладнее. За холмом действительно лежала небольшая поляна, окружённая деревьями, а в её центре стоял одинокий камень — высокий, неровный, гораздо менее впечатляющий, чем знаменитый круг, но почему-то более живой.
Он словно не предназначался для туристов.
На нём не было табличек.
Только мох у основания и глубокая трещина, тянувшаяся сверху вниз.
— Странно, — сказала Элизабет. — Его нет на карте.
— Может, это просто камень.
— Ты только что назвала его частью культурной программы.
— Я умею менять мнение.
Они подошли ближе.
Под деревьями почти не чувствовался ветер. Листья тихо шелестели высоко над головой, влажная земля пружинила под ногами. Где-то рядом пела птица — коротко, звонко, будто повторяла один и тот же вопрос.
Элизабет провела пальцами по поверхности камня.
— Холодный.
— Камни обычно не подогревают.
— Ты можешь хотя бы минуту не язвить?
— Могу. Но зачем?
Элизабет прислонилась плечом к камню и закрыла глаза.
— Я устала.
Аннет посмотрела на неё внимательнее.
— Сядем.
У основания рос мягкий мох. Они расстелили куртку Аннет, устроились рядом, спинами к камню. В тени было прохладно, но после долгой ходьбы это казалось приятным.
— Семь минут, — напомнила Элизабет.
— Конечно.
— Поставь будильник.
Аннет достала телефон.
Экран мигнул.
Связи не было.
— Странно.
— Здесь поле.
— Возле туристического комплекса?
— Просто поставь будильник.
Аннет выбрала десять минут.
— Семь.
— Три минуты на случай исторической погрешности.
Элизабет фыркнула.
Некоторое время они сидели молча.
Птица продолжала петь.
От влажной земли поднимался прохладный запах. В траве шуршало что-то маленькое. Сквозь ветви пробивались тонкие лучи солнца, ложились на руки, на светлые волосы Элизабет, на красные ногти.
— Ты помнишь мамин крем? — неожиданно спросила она.
Аннет повернула голову.
— Лавандовый?
— Да.
— Помню.
— Иногда мне кажется, что я пошла в косметику только из-за него.
— Я думала, из-за скидок.
Элизабет улыбнулась, не открывая глаз.
— Возможно, и из-за скидок.
Аннет посмотрела на её профиль.
— Ты счастлива?
Вопрос повис между ними.
Не тяжёлый.
Просто честный.
Элизабет долго молчала.
— Иногда, — сказала она. — А ты?
Аннет посмотрела на свои руки. Сильные, с короткими ногтями, маленькими шрамами и сухой кожей возле пальцев.
— Иногда.
— Великолепно. Две взрослые женщины построили жизнь и счастливы по расписанию.
— Можно внести изменения в график.
— Ты всё превращаешь в работу.
— А ты всё превращаешь в красивую баночку.
— Зато с хорошим запахом.
Аннет рассмеялась.
Элизабет тоже.
Смех получился тихим, усталым и очень родным.
Потом они замолчали.
Тепло солнца, прохлада камня за спиной, шорох листьев и пение птиц постепенно смешались в одно ровное, убаюкивающее ощущение.
Аннет ещё успела подумать, что десять минут ничего не изменят.
Элизабет — что нельзя спать на земле в светлом тренче.
Телефон в руке Аннет погас.
Будильник не прозвенел.
Первой проснулась Элизабет.
Ей снился магазин.
Белый свет, зеркала, ровные ряды флаконов. Кто-то звал её по имени, но голос становился всё дальше, пока не превратился в птичий крик.
Она открыла глаза.
Над ней было зелёное небо.
Нет.
Не небо.
Кроны.
Огромные, густые, сплетённые так высоко, что между листьями виднелись только небольшие кусочки голубого света.
Птицы пели со всех сторон.
Не одна.
Десятки.
Щебетали, перекликались, свистели, шуршали в ветвях. Где-то далеко глухо стучал дятел. Воздух был влажным, прохладным и пах так сильно, что Элизабет сначала не поняла, чем именно: мокрой корой, травой, грибами, прелыми листьями, мхом и чистой водой.
Она моргнула.
Повернула голову.
Рядом спала Аннет, привалившись плечом к серому камню. Волосы рассыпались по куртке, губы были слегка приоткрыты, одна рука лежала на животе, вторая всё ещё сжимала телефон.
Элизабет медленно села.
На поляне стоял тот же камень.
Но всё остальное изменилось.
Не было дорожки.
Не было ограждений.
Не было слышно людей, автобуса, экскурсовода.
Лес подступал почти вплотную к поляне — древний, плотный, тёмно-зелёный. Стволы деревьев были толстыми, покрытыми мхом. Между ними лежали поваленные ветви, папоротники поднимались почти до пояса, а по краю поляны белели маленькие цветы.
— Аннет, — позвала она.
Сестра не пошевелилась.
— Аннет.
Элизабет толкнула её в плечо.
Аннет резко открыла глаза и схватила её за запястье.
— Что?
— Посмотри.
— Куда?
— Вокруг.
Аннет села, щурясь.
Несколько секунд она просто смотрела.
Потом подняла телефон.
Экран был чёрным.
Она нажала кнопку.
Ничего.
— Разрядился?
— У тебя было восемьдесят процентов.
— Значит, завис.
Она оглянулась.
Лицо медленно менялось.
Сонливость уходила. Брови сошлись. Спина выпрямилась.
— Где группа?
— Не знаю.
— Дорожка где?
— Не знаю.
— Мы долго спали?
— Не знаю!
Последние слова вырвались слишком резко.
Элизабет поднялась на ноги. Светлый тренч был испачкан зелёными следами мха, на брюках темнели пятна от влажной земли. Один ноготь на правой руке был сломан.
Она смотрела на него, будто это было самым страшным доказательством происходящего.
— Это розыгрыш, — сказала она. — Какая-то постановка. Историческая реконструкция. Нас перенесли.
Аннет тоже встала.
— Кто?
— Организаторы. Может, это часть экскурсии.
— Пока мы спали?
— Не знаю.
— Вместе с камнем?
Элизабет посмотрела на серую глыбу.
Та стояла на прежнем месте, но теперь была сильнее покрыта мхом. Трещина казалась глубже. У основания росли маленькие красные грибы, которых раньше не было.
Аннет подошла к краю поляны.
Трава намочила её джинсы почти до колен.
Она раздвинула ветви кустарника и долго смотрела вперёд.
— Там нет дороги.
— Она может быть с другой стороны.
— И людей не слышно.
— Потому что мы далеко отошли.
— На семь минут?
Элизабет обхватила себя руками.
Холодная маска уже пыталась вернуться на лицо, но пока не держалась. Глаза были слишком широко раскрыты, дыхание стало быстрым.
— Мы не могли попасть неизвестно куда.
— Согласна.
— Значит, есть объяснение.
— Есть.
— Какое?
Аннет посмотрела на лес.
Солнечный луч пробился сквозь листья и лёг на мокрый мох. Над цветами зависла крупная синяя стрекоза. Где-то в глубине леса хрустнула ветка.
— Пока не знаю.
Элизабет коротко рассмеялась.
Смех прозвучал почти истерически.
— Прекрасно. Просто прекрасно. Мы заснули возле туристического объекта, а проснулись в лесу, которого там не было. Телефоны не работают. Людей нет. Дороги нет. У меня сломан ноготь.
Аннет повернулась к ней.
— Ноготь сейчас не главная проблема.
— Для тебя никогда ничего не главная проблема, пока не начался пожар!
— Пожара нет.
— Это фигура речи!
— Тогда говори точнее.
— Не командуй мной!
— Я не командую.
— Ты всегда командуешь!
Элизабет отступила на шаг, зацепилась каблуком за корень и едва не упала.
Аннет успела схватить её за локоть.
— Сними туфли.
— Нет.
— Ты сломаешь ногу.
— Я не буду ходить по лесу босиком!
— Тогда сломаешь каблук.
— Это дорогие туфли.
— Лиза.
— Не называй меня так!
Голос сорвался.
В глазах Элизабет блеснули слёзы.
Аннет замерла.
Вот оно.
Не высокомерие.
Не злость.
Страх.
Тот самый, который младшая всегда прятала глубже всего.
Аннет подошла ближе и взяла её лицо в ладони.
— Посмотри на меня.
Элизабет отвернулась.
— Посмотри.
Она всё-таки подняла глаза.
— Мы разберёмся, — сказала Аннет. — Не знаю как. Не знаю, где мы. Но разберёмся.
— Ты не можешь этого знать.
— Могу.
— Почему?
— Потому что мы уже выживали.
Элизабет зажмурилась.
Слеза скользнула по щеке, оставив тонкую влажную дорожку.
Аннет стёрла её большим пальцем.
— Тогда у нас не было ни денег, ни дома, ни взрослых, которым можно доверять. А сейчас у нас есть я, ты, два сэндвича и твой ужасный миндальный десерт.
— Печенье.
— Тем более. Мы практически богаты.
Элизабет всхлипнула и неожиданно рассмеялась.
Совсем тихо.
— Ты ненормальная.
— Зато живая.
Она обняла сестру.
Элизабет вцепилась пальцами в её куртку.
Они стояли так несколько секунд, посреди незнакомого леса, под птичий гомон и шелест огромных деревьев.
Потом издалека донёсся звук.
Глухой.
Ритмичный.
Сначала Аннет подумала, что это гром.
Но звук повторился.
Быстрее.
Ближе.
Земля под ногами едва заметно дрогнула.
Птицы разом сорвались с ветвей.
Над поляной взметнулась стая, воздух наполнился хлопаньем крыльев.
Элизабет подняла голову.
— Что это?
Аннет прислушалась.
Топот.
Много лошадей.
И человеческие голоса.
Грубые, резкие, приближающиеся из глубины леса.
Она медленно отпустила сестру и посмотрела туда, где между деревьями мелькнуло что-то тёмное.
— Похоже, — сказала Аннет, — наша экскурсия всё-таки продолжается.