Две сестры

Две сестры

Растпорт — это гноящаяся язва на теле мира. Город, где воздух пропитан запахом тухлой рыбы, дешевого рома и крови. Здесь человеческая жизнь стоит дешевле прогнившей доски, а за каждым углом поджидает нож. Мы с Лейей выживали здесь только вдвоем.

Мы были сиамскими близнецами, чьи сердца бились в унисон. Весной мы пробирались сквозь колючий кустарник заброшенных лесов, летом ныряли в ледяные объятия океана, осенью тонули в запахе прелой листвы, а зимой лепили уродливых снеговиков из грязного снега. У нас не было секретов. Я верила, что эта связь прочнее корабельных цепей Растпорта, но время — самый жестокий мясник, и ему плевать на детские клятвы.

Я встретила его в «Ржавом якоре» — самой мерзкой дыре во всем порту. Хаарман был матросом, чья кожа задубела от соли, а руки привыкли убивать. Он пил дешевый эль и рассказывал морские байки, от которых по моей спине бежали мурашки предвкушения другой жизни. Влюбленность оглушила меня, словно пушечный залп над ухом. Каждый вечер я до последнего слова пересказывала Лейе наши встречи: какой он сильный, как нежно он сжимает мою руку… Но любовь ослепляет хуже шторма. Купаясь в его лживых комплиментах, я не видела очевидного. Когда мы гуляли втроем, Лейя молчала. Она смотрела на него так, словно хотела выпить его без остатка, а ее пальцы нервно теребили край плаща.

Правда ударила меня наотмашь глухой ночью.
Скрипнула дверь моего крошечного жилища. На пороге стояла Лейя. Лунный свет падал на ее лицо, делая его похожим на посмертную маску.
— Десира, — голос подруги звучал хрипло, чуждо. — Я беременна.
Ее ладони медленно легли на округлившийся живот. На ее лице плясала целая гамма эмоций: от животного страха до странной, почти божественной гордости. Радость за нее умерла во мне, не успев родиться. Что-то оборвалось внутри с сухим треском.

Молчание повисло густым туманом. Оно давило на барабанные перепонки, душило. И тогда меня пронзило озарение — холодное, ядовитое, абсолютное.
— Кто отец? — мой голос прозвучал неестественно ровно, хотя кожу жгло ледяным огнем.
Лейя выпрямилась. Маска скромности сползла с ее лица, обнажая хищный оскал.
— Хаарман. Он умолял ничего тебе не говорить, поклялся бросить тебя ради нас. Но скрывать такое… Десира! — она бросилась ко мне, заключая в липкие, собственнические объятия. Ее глаза горели безумным торжеством. — Очнись! Хаарман никогда не любил тебя. Твоя покорность ему наскучила. Ему нужна женщина, способная выжить в этом городе. Ему нужна я!

Той ночью было невыносимо жарко, спертый воздух дрожал, но меня будто окунули головой в прорубь. Моя единственная сестра, моя душа, та, кому я доверяла свою жизнь, сговорилась с ним. Они смеялись надо мной все эти недели.

— Нет… Только не ты, Лейя… Пусть кто угодно вонзит мне нож в спину, только не ты!
Ослепленная первобытной яростью, я схватила первое, что попалось под руку — тяжелую оловянную кружку, — и швырнула в нее. Метила в лицо, но попала в плечо. Лейя пошатнулась. Слова кончились. Началась война.
Я сорвала со стены тяжелый латунный подсвечник. Медь зазвенела о каменный пол. Я загнала ее в угол, обрушивая град ударов. Она закрывала руками голову, отбивалась вслепую, поскальзываясь в лужах разлитого вина. Мой разум затянуло багровой пеленой. Я хотела, чтобы любое свидетельство этой измены исчезло. Чтобы этот плод сгорел в адском пламени вместе с ней.

Внезапно боль обожгла мое бедро. Лейя перестала пятиться. Зарычав, как загнанная волчица, она перехватила мою занесенную руку и дернула на себя. Мы сцепились, рухнув на стол. Дерево хрустнуло, разбрасывая щепки. Никто не знает, кто первым нашарил рукоять разделочного тесака, валявшегося среди объедков, и собиралась ли одна из нас действительно убить другую. Инстинкт самосохранения отключил человечность.

Мир сузился до блеска стали. Мы катались по полу, оставляя на гнилых досках рваные борозды. Кровь — моя или ее — была горячей и вязкой. Я пришла в себя только когда почувствовала жуткую, разрывающую нутро боль. Взгляд прояснился.
Надо мной нависала Лейя. Ее глаза почернели от расширившихся зрачков, губы были закушены в кровь. Топор для рубки мяса, который висел над очагом, теперь входил в мою ключицу снова и снова. Хруст костей смешивался с отвратительным чавканьем.
«Раз, два, три…» — методично считало мое угасающее сознание. «Считай удары, Десира, иначе сойдешь с ума».

— Лейя… — выдохнула я вместе с кровавыми пузырями. Мой шепот потонул в реве внезапно налетевшего ветра за окном.
Она вздрогнула, словно очнувшись от транса. Топор выпал из ее ослабевших пальцев, глубоко вонзившись в половицу.
— Нет… О боги, нет… Что же я наделала… — ее глаза округлились от чистого, незамутненного ужаса. Она закрыла лицо окровавленными ладонями, мгновенно превратившись обратно в ту самую беспомощную девочку, которую я знала всю жизнь. — Хаарман! Хаарман! Помоги мне! — закричала она диким, звериным воплем и, развернувшись, бросилась прочь, сбив по пути керосиновую лампу. Огонь жадно пополз по стене.

Буря обрушилась на город всей своей мощью. Гроза рыдала и выла за разбитым окном, вспышки молний освещали мою предсмертную агонию. Я лежала в расползающейся луже собственной крови, чувствуя, как немеют ноги. По лицу текли горячие слезы, тут же смешиваясь с солью и железом.

Они пришли позже. Сквозь пелену боли я слышала их торопливый шепот и плеск воды. Мое тело стало просто неудобным грузом. Меня сбросили с восточного пирса в черную, ревущую бездну. Соленая вода сомкнулась над моим лицом, заполняя легкие.

Двое, которых я любила больше всего на свете, сбросили мое тело в океан и остались жить долго и счастливо, как будто я была всего лишь гадким пятнышком в их жизни...

Теперь океан стал моей могилой. А они… они живут там, наверху. Живут долго и счастливо, купаясь в украденном золоте и ласках друг друга. Иногда, в самые темные штормовые ночи, когда волны особенно яростно бьют о скалы Растпорта, им кажется, что мокрые костлявые руки стучат в днище их корабля. Им снятся мои глаза.