Две стороны души

Глава 1. Метла судьбы и я — долбоеб

Понедельник. Чёртов понедельник, день, который я ненавижу, как и все остальные четыре дня рабочей недели, потому что будни одинаково безжалостны, как конвейер, что перемалывает время в серую пыль. За окном ноябрь, и этот месяц всегда был для меня символом распада: холод, ветер, сырость, листья, превратившиеся в липкую жижу, и бесконечный ливень, стекающий по окнам и создающий ощущение, что весь мир плачет, а я должен в этом жить. Прекрасно. Просто идеально. Голова раскалывается после вчерашнего апероля — не дешёвого, разумеется, потому что я слишком уважаю себя, чтобы травиться помоями, но от этого легче не становится: алкоголь — яд в любой упаковке.

Где-то по пентхаусу носится Чарли, мой личный демон в облике французского бульдога, и, судя по звукам, ему уже не терпится вырваться наружу, в эту промозглую адскую картину под названием «ноябрьский город». Дерьмовое утро, которое обещает стать дерьмовым днём.

Моей матери, у которой талант лезть туда, куда её никто не звал, вдруг показалось, что мне нужен новый редактор — молодой, со «свежим умом», с «гибкой хваткой», с «расширенным кругозором», как она любит выражаться. Я чхать хотел. У меня есть своё издательство и типография, моя крепость, моя территория, и люди там работают такие, каких я хочу видеть: нормальные, дисциплинированные, без лишних понтов и соплей. Нахер мне какая-то школота, которая будет изображать бурю идей, пока на самом деле листает модные журнальчики и делает вид, что понимает в словах больше, чем в жизни? Но если дорогая матушка решила, что ей виднее, пусть будет по её сценарию — я не спорю, я просто смотрю, как всё рушится, и в нужный момент собираю по кускам.

Чарли уже вломился в спальню, прыгнул на кровать и принялся вылизывать моё лицо с таким энтузиазмом, будто он спаситель человечества. Да, я сам хотел завести бульдога. Но, Господи, какое же это раздражительное создание, особенно по утрам, когда голова гудит, а настроение и так ниже нуля. Я скинул его с кровати, поднялся, провёл рукой по волосам, которые опять упали на лоб. Может, отстричь их к чертям? Хотя, ладно, Умке нравится моя шевелюра. Моя маленькая племянница — единственное существо на этой планете, ради которого я готов терпеть нелепые хвостики и косички. Она ангел, и я не имею права разрушать её радость только потому, что моё отражение в зеркале вызывает во мне отвращение.

Посмотрел на часы — около шести. Как всегда, ни черта не отдохнул. Последние пять лет я не знаю, что такое сон, который лечит, только постоянное ощущение, что ночь — это просто короткая передышка перед новой пыткой. Я натянул серые спортивные штаны, какую-то байку, носки, взял телефон и наушники. Вышел в коридор, надел кроссовки.

— Ну что, Чарли, готов к пробежке? — спросил я его, хотя вопрос был риторический.

Он гавкнул и закрутился у моих ног, пока я застёгивал жилетку. Я взял поводок, шлейку, и мы вышли.

Лифт медленно спустился вниз, и я смотрел на своё отражение в зеркальных стенках. Лицо уставшее, серое, с тенью бессонницы и выпитого апероля. Когда-то женщины шутили, что мой пентхаус — это «логово орла». Логово… смешно. Орлы летают, а я застрял в бетонной клетке из тридцати этажей, где единственная свобода — вид из окна, но и тот серый.

Двери лифта распахнулись, и в лицо ударил холодный ноябрьский ветер. Дождь лил, как из ведра, и в каждой капле чувствовалась издёвка. Лужи растекались по асфальту такие глубокие, что можно было утонуть, и, кажется, Чарли уже утопал в них по брюхо. Мокрая листва липла к кроссовкам, а ветер резал глаза так, будто хотел выцарапать последние остатки сна. Я говорил, что ненавижу осень? Так вот, повторю ещё раз — я ненавижу осень. Она не живёт и не умирает, она гниёт. И в этом гниении — вся её правда.

И знаете, в такие мгновения мне кажется, что весь мир выстроен именно так: люди мчатся по своим офисам, прячутся под зонтами, изображают радость и целеустремлённость, хотя внутри них та же самая осень — серость, мокрота, сырость, бесконечное гниение.

Я натянул капюшон, включил музыку — тяжёлый ритм, будто сердцебиение какого-то мёртвого города, и побежал, увлекая за собой Чарли, который скакал в лужах, как безумец.

Ненавижу пробежки. Ненавижу это ощущение, когда дыхание вырывается наружу, а сердце колотится, будто хочет вырваться из груди. Но именно в эти минуты я чувствую, что ещё жив, что кровь всё ещё движется, что я не превратился окончательно в камень. Смешно: мне всего двадцать пять, а я уже чувствую себя стариком. Слишком много дерьма я видел, слишком много людей пытались меня сломать, слишком много раз я сам ломался, чтобы теперь притворяться мальчиком с горящими глазами.

Мир вокруг серый, дождь размывает всё, превращая улицы в сплошную ленту из асфальта, грязи и тусклых огней. Люди, кутаясь в пальто, бегут на работу, спешат в метро, спотыкаются о собственные жизни, и каждый из них выглядит так, будто давно смирился с тем, что счастья нет, а есть только вечная гонка. Я бегу и думаю: в чём, чёрт возьми, смысл? В том, чтобы успеть умереть раньше, чем заметишь, что жил зря? В том, чтобы строить карьеру, покупать квартиры, плодить детей, которые потом будут ненавидеть тебя так же, как ты ненавидел своих родителей?

Я директор "Grey Raven Publishing", издательства и типографии, которое мать любит называть «нашим семейным делом». Нашим? Смешно. Она видит в этом бизнесе престиж, влияние, связи. А для меня это уже давно не про книги, не про людей, не про искусство. Это про контроль. Про то, что хотя бы где-то я могу диктовать правила, решать, кто достоин быть напечатан, а кто нет. Мир полон слов, но девяносто процентов из них — пустота, мусор, шум. И я каждый день тону в этом шуме, выбирая, кого утопить первым.

Чарли тащит меня вперёд, вода хлюпает под ногами, дыхание рвётся наружу, и я думаю о себе. Я слишком молод для такой усталости, слишком жив, чтобы быть мёртвым, и слишком мёртв, чтобы быть живым. Парадокс, но именно в нём вся моя жизнь.

В двадцать пять лет я чувствую себя так, словно уже прожил несколько жизней. Сначала — мальчишка, который верил, что всё получится. Потом — сын, который научился ненавидеть. Потом — мужчина, который строил бизнес, чтобы доказать всем и себе, что он чего-то стоит. И вот теперь я — кто? Директор крупного издательства и типографии, у которого есть деньги, статус, пентхаус, собака и хроническое чувство, что всё это — ничто.