Две темные бусинки со сколами

Ч. 1 Гл. 8

Глава 8

Каждую молодую женщину, работу с которой ей поручал лорд Фаррэт, Финина всегда рассматривала с точки зрения возможной соперницы, так получилось и в случае и Деллой. Финина ехала на первую встречу с ней, уже зная о некоторых странностях (в виде магической клятвы и просьбы оградить Деллу от изнанки студенческой жизни), и все эти странности Финине очень и очень не нравились. Первый критический взгляд на девушку немного успокоил Финину. Открытость, честность – просто запредельные. Она довольно ухмыльнулась про себя, назвав Деллу простушкой, но потом ее поразила другая мысль, что если Эдор Фаррэт тоже почувствовал и увидел эту простоту и открытость, что если ему именно это и надо в женщине, что если он, именно это и ищет? Когда эта мысль пришла в голову Финине, она стала относиться к Делле с удвоенной настороженностью и с удвоенным вниманием, что, впрочем, внешне, никак не проявлялось.

Учитывая, что Фаррэт запретил использовать ментальное магическое вмешательство, Делла подключила все свое человеческое обаяние и харизму, чтобы вызвать в Делле не просто доверие, а еще и желание рассказать обо всех своих проблемах, поделиться самыми сокровенными мыслями и мечтами, которые, разумеется, касались личной жизни Деллы, а, значит, и мужчин, что встречались на ее пути.

Очень скоро Финина знала о Делле практически все. Она даже узнала, что Делла подозревает лорда Фаррэта в бесчестном, неблагородном поступке – чтении личного дневника Деллы (со временем уверенности Деллы в этом проступке Фаррэта немного поубавилось, поскольку у нее такое просто не укладывалось в голове), но о своих подозрениях она Финине рассказала. Финина тут же поняла, что и она должна прочитать эти дневники, чтобы знать, какие сведения лорд Фаррэт мог из них почерпнуть, в том, что он без зазрения совести читал записи Деллы, Финина ни на секунду не сомневалась. А еще она выпытала у Деллы, о том, по какому признаку она поняла, что ее дневники открывали. Финина знала, что Фаррэт это делал с максимальной осторожностью, и все же Делла об этом догадалась. Вот тут-то Финина и узнала тайну неприятной обложки (внутренне посмеявшись над Фаррэтом, поскольку ему подобное объяснение и в голову бы не пришло). Особенно пристрастно Финина расспрашивала Деллу о ее отношении к лорду Эдору Фаррэту и еще с большим пристрастием – об отношении Фаррэта к Делле. Со слов Деллы выходило, что лорд Фаррэт ее терпеть не может, а она его просто-таки ненавидит. Эти сведения Финину порадовали, и все же успокаиваться было еще рано. Глядя на Деллу и постоянно думая о том, что Фаррэту, возможно, нравятся ее чистота искренность, доверчивость и открытость, то есть те качества, которые он никогда не встречал в женщинах, которые его окружают (Финина была достаточно умна, чтобы понимать, что Фаррэт видит ее насквозь, видит, что она умная, целеустремленная, амбициозная и в достаточной степени меркантильная, такой была и Эстела, и многие-многие другие женщины, что пытались его заарканить), Делла была другой. С одной стороны хотелось бы ее назвать дурой – в противовес уму Финины и ей подобным, но глупой назвать Деллу было нельзя – наивность, простота, открытость, доверчивость… целомудрие – вот правильные характеристики. Однако, когда розовые очки спадут и жизнь несколько раз больно ударит Деллу, что из нее получится предсказать было невозможно. Либо сломленный духовно человек, либо… вторая копия Финины и Эстелы, оба варианта Финину устраивали. Когда эта мысль пришла ей в голову, то на губах Финины появилась недобрая улыбка, и прищур глаз стал очень жестоким. Она подумала, что возможно сделает доброе дело, помогая Делле лишиться розовых очков, как можно раньше, и тут же картинки, как это осуществить замелькали в ее голове. Один из вариантов ей понравился настолько сильно, что она решила претворить его в жизнь, главным в этом ее плане было желание, чтобы Фаррэт увидел свою подопечную, и чтобы он больше не считал ее такой уж идеально безупречной, такой уж… целомудренной. Ни по лицу Финина, ни по ее словам и поступкам, ни за что нельзя было догадаться, какие мысли ее обуревают, не догадывалась об этом и Делла, с жаром выплескивая все свои девичьи секреты старшей подруге.

К большому сожалению, для Финины ничего интересного или важного в этих секретах не было. Лорд Фаррэт взял с нее магическую клятву, что в присутствии Деллы она не будет пользоваться ментальными способностями, и вот теперь любопытство, буквально терзало Финине душу, не давая покоя. Очень сильно хотелось выяснить, с чем такой запрет связан. Но магическая клятва – есть магическая клятва, ее не обойдешь, но Финина надеялась, что, быть может, Делла обмолвиться о чем-то таком, или быть может, что-то расскажет, а Финине было достаточно самого маленького намека, чтобы догадаться об очень-очень многом, но пока все было напрасно.

- Годы, проведенные в Академии – мои самые лучшие годы! – кривя душой, без малейшего сомнения, и без малейшего угрызения совести, с энтузиазмом рассказывала Финина. – Было так весело! – и она стала рассказывать одну за другой веселые и смешные истории, что обязательно происходили в месте, где собрано несколько сотен молодых, здоровых, сильных и очень энергичных молодых людей, у которых гормоны бурлили в крови, не давая сознанию успевать за поступками. Делла смеялась чуть ли не до икоты и с каждой рассказанной историей начинала все сильнее и сильнее завидовать Финине. Делле очень захотелось пожить в таком веселом, добром и приветливом обществе. Финина искоса поглядывала на нее, не уставая восхищаться собою. Она честно выполняла прямой приказ Фаррэта, запрещающий Финине рассказывать об изнанке студенческой жизни, только Финина точно знала, что та сладкая патока, которой она окутала Деллу в сто раз страшнее, чем, если бы она рассказала ей о самых неприглядных и жестоких историях, что случились за время ее учебы.

А истории случались разные, были и жестокие, были и просто некрасивые, были постыдные и грязные. До откровенных надругательств дело не доходило (во всяком случае, в тот период, пока Финина училась), но ментальное принуждение было весьма в ходу. Маги менталисты только на четвертом курсе давали своеобразную клятву, не дающую им права использовать свой дар во вред окружающим, до четвертого курса считалось, что способности магов-менталлистов еще не настолько развиты, чтобы причинить кому-нибудь серьезный вред, но ведь от природы сила дара у всех разная. Попадались такие самородки, что и на первом курсе уже могли такое воротить! Вот и резвились третьекурсники, полностью уверенные в своей безнаказанности и больше всего от них страдали вновь поступившие домашние девочки, не являющиеся отпрысками богатых и влиятельных семей, доверяющие всем, без исключения. Некоторую осторожность старшекурсники все же соблюдали, никому не хотелось, чтобы в Академии проводилось расследование, если бы какая-то из жертв покончила собой. Поэтому до края старались не доводить, но и без этого участь жертв была несладкой.