Две Велоры

Глава 1. ЗАЗЕРКАЛЬЕ

Дима

Когда наступает та звенящая, всепоглощающая минута одиночества, когда в тишине собственной квартиры гул эха становится громче сердцебиения, — во мне просыпается дикая, необъяснимая тяга лезть на стену, цепляясь ногтями за штукатурку, и выть на бледную, равнодушную луну, как выбешенный пес, загнанный судьбой в тупик собственных четырех стен. Всё свое время, все свои душевные силы, каждый вдох и выдох, предназначенный для себя, я без остатка, с фанатичной щедростью посвящал им — своим друзьям, своим названым братьям, Егору и Марку. Они были моей вселенной, моей религией и моим единственным оправданием.

То было тяжелое, смутное, выматывающее душу время. Марк Орлов — холодный расчетливый ум, истинный стратег и невидимый стержень нашего семейного «предприятия» — внезапно, с оглушительным треском, сорвался с тех самых катушек, на которых так прочно держался. Он впутался в историю, что походила на античную трагедию, — влюбившись до безумия в ту самую девчонку, которую, по злой иронии судьбы, сам же и погубил. Абсурд, от которого перехватывало дыхание. И вот сейчас, когда последние отголоски той бури утихли, оставив после себя выжженную пустошь, когда Марк, казалось бы, обрел наконец свое потерянное, исковерканное, выстраданное счастье, — в моей собственной жизни воцаряется та самая зияющая, леденящая душу пустота, которая звенит в ушах по ночам. Марк теперь почти не появляется, заточив себя в четырех стенах. Там его новый, цельный, самодостаточный мир, его тихая, неприступная гавань, куда нет хода больше никому. Егор же, старый друг, все еще отчаянно пытается что-то из себя выжать, пыжится, надрывается, насильно таская меня по ночным клубам и прокуренным барам, словно пытаясь доказать самому себе, что огонь еще не потух, самоутвердиться на осколках нашего разбитого прошлого, снова натянуть на себя личину того самого, безоглядно-бесшабашного Казановы. Но нам с Марком эта тщетная борьба давно уже была ясна как божий день. Все кончено. Его Лисица — умная, хитрая, беспощадная — рано или поздно довершит начатое, уделает его с холодной, почти математической точностью. Единственная нить, еще связывающая нас троих, — это дом Орлова, наш бывший штаб, наша крепость, теперь больше похожий на заброшенный музей нашей былой, братской жизни, где каждый предмет — немой свидетель.

А после этих редких, все более натянутых встреч — снова обрушивается та самая гулкая, всепоглощающая пустота, в которой тонешь беззвучно. Я пытался занять себя чем угодно, лишь бы не слышать её воя. Работа — это просто отлаженный, бесчувственный механизм, где я — винтик, чье скрипение никому не интересно. Тренировочный зал — лишь способ держать тело в тонусе, в то время как душа коченеет и покрывается пылью бездействия. Вся эта оголтелая история с Марком, наши безумные, лихорадочные скитания по всей стране в погоне за призраком Таи, вывернула меня наизнанку, опустошила до самого дна, до ощущения абсолютной стерильности внутри. Пока я с фанатичным, слепым упорством спасал его, вытаскивал из пропасти, я совершенно, тотально забыл о себе, выбросил за борт собственную жизнь, как ненужный балласт. Пока я сражался за спасение брата, я безвозвратно потерял самого себя. И самое горькое, самое едкое послевкусие — это то, что никто из пацанов даже не подозревает об этой пропасти внутри. Для них я по-прежнему все тот же Добряк, неугомонный, вечный хохмач и балагур, неунывающий Димон. Тот самый Димон, который, как они свято уверены, любую свою проблему, любую тоску растворяет в литре вискаря и в объятиях пары одноразовых, ничего не значащих, пустых взглядов. Нет. Я не жалею. Клянусь всем, что мне дорого, я бы еще тысячу раз, не задумываясь, выбрал тот же путь, пошел бы за ними в самый ад. Но теперь, украдкой, с тихой, почти болезненной завистью глядя на их обретённое, хрупкое, как первый лёд, счастье, я с холодной, беспощадной ясностью осознаю: я иду не туда. Совершенно, безнадежно не туда, и каждый шаг лишь удаляет меня от какого бы то ни было берега.


Был короткий, темный, постыдный этап, когда я таскался на подпольные бои, в вонючие подвалы. Искал в животной боли, в соленом вкусе крови и в вспышках адреналина хоть каплю подлинного чувства, хоть что-то, что напомнило бы, что я еще жив. Проехали. Лицо на утро было не просто неузнаваемым — оно было чужим, искаженным маской насилия, и приходилось отсиживаться дома, пряча синяки и стыд. Потом от пацанов посыпались закономерные, раздраженные предъявы: «Какую хуйню ты опять придумал? Ты нам целый нужен! Не калека!» И снова — проехали. Я отчётливо, каждой клеткой чувствовал, как медленно, но неумолимо сгораю изнутри, как тлеют и превращаются в пепел последние угли. В свои тридцать я уже не могу, как в двадцать, искать спасения и ответов в бессмысленном мордобое и тупом риске. И вот сегодня снова наступила пятница. Проклятые, бесконечно длинные, удушающие выходные. Я стал испытывать к ним почти физическую ненависть. Егор опять звонил, опять с натужной бодростью в голосе тащит в тот же затоптанный стрип-клуб. Будет снова, с маниакальным упорством пытаться забыться в грохоте музыки, полумраке и мишуре фальшивых улыбок. Я смотрю на его имя на экране и вдруг с поразительной, кинематографической четкостью вспоминаю Марка — таким, каким он был раньше, на его месте, с той же натужной, надрывной бравадой, когда клялся сквозь зубы, что всех сломает, нагнет и вышвырнет нахуй. Мдааа… Замкнутый круг. Порочный, безысходный цикл, из которого, кажется, нет выхода.

Ну что ж, ладно. Будь что будет. Погнали… Куда уж деваться. Надо же как-то убить это время до понедельника.


---


«Версаль» — позолоченный саркофаг на Невском, где время, убиваемое толстыми пачками купюр, издавало глухой, бархатный звон о дно хрустальных бокалов, а души давно уже превратились в легкий, никому не нужный налёт на стенах. Именно в эту помпезную ловушку для одиноких инстинктов и самолюбия втащил его сегодня Егор, как всегда, с дежурной улыбкой брата по несчастью и стадному чувству.

— Ну, что брат, как дела?! — рявкнул Егор, его голос легко пробил гулкую какофонию клубного бита, и он с размаху плюхнулся в кресло их вип-зоны, от мягкой кожи которой веяло холодным богатством и запахом чужого, отутюженного успеха.