Двое на печи, не считая собаки

Глава 3

Я стояла, цепляясь за ту самую веревку, пока мир вокруг не расплылся в водовороте чужих ощущений. Свежее сено, кисловатый запах навоза, парное молоко на губах и резкий, чуждый холод. В нос резко ударил липкий запах, затхлый, сырой, отдающий прошлогодней гнилью. Я слышала, как мычала корова, упиралась, как мощное ее тело дрожало, и вся сущность боялась. Но сильные руки тащили ее за рога, не давая возможности остановиться.

– В лес ее повели, – выдохнула я, открывая глаза. Ладони покрылись испариной, в висках стучит, перед глазами мошки бегают. Все как при гипертонии. Вот только таблеток у меня нет, дома все забыла.

Дети! Тут меня накрыло, вот только не воспоминаниями призрачными, а самыми что ни на есть реальными. У меня же внуки дома остались! А сын уехал, оставив их мне на выходные!

– С тобой все нормально? – почувствовала прикосновение теплой руки к своей, да отдернула резко. Глазами проморгала, да уставилась на сыщика столичного.

– Нормально. – Мотнула я головой, хотя нормально ни разу не было. Остается надеяться, что внуков я правильно воспитала: не испугаются, быстро помощь вызовут. У них же телефоны у каждого, чуть ли не по две штуки. – Знаю, куда идти.

– Ну, веди, леса хозяйка, – хмыкнул Гордей, выходя из коровника.

На улице уже мялся мужик, держа шапку в руках.

– Кто же это были? Конокрады? Да она ж не лошадь, чтобы под уздцы уводить. Корову на рынке не продашь чужую, все своих знают, вмиг заприметят краденое.

– Да не на продажу ее крали, – сказал Гордей, который позади меня шел. – Корова – это мясо, шкура, молоко на худой конец или приплод будущий. Да и ты ведь не сразу побежал в съезжую избу-то?

Мужик отчего-то замялся, застопорился, да закряхтел. Я, шедшая впереди, обернулась посмотреть, да в глазах его увидела совсем не то, что хотела. Странные глаза у него были: отводил он их в сторону, на меня не смотрел, на Гордея тем более. Да и шел, словно нога за ногу заплеталась.

– Ты сам продал корову! – озарила меня мысль. – Сам отдал свою скотину. А сейчас жена съела тебя поедом, вот и пришлось тебе идти к нам?

Мужик остановился, глаза в землю опустил, шапку снял, да и топчется на месте, словно в нужник приспичило. Гордей только с усмешкой на меня смотрит, да в стороне стоит, дает самой разобраться. А меня, если не остановить, я ж ведь и разберусь.

– Ты по что скотину живую продал?! – стала я наступать на него. Мужик шаг назад сделал, да на поле мы уже вышли, за деревню, а там тропка узкая, нехоженая, по бокам сугробы по пояс – отступать ему некуда.

– В карты проиграл мужикам! – Упал тот на колени. – Ты, хозяйка лесная, не кори меня, очень деньги нужны были! Они же, если не отдам…

Замахнулась я на него, да остановилась и за шиворот только схватила, поднимая с колен.

– Корову в дом купишь. Играть больше не будешь. А если узнаю, что эти два пункта не выполнил…

– Выполню, хозяйка, выполню.

– Иди отсюда, – шикнула я на него. Мужик вскочил – и бежать от меня, только пятки сверкают.

Усмехнулся Гордей, руки в карманы засунул, да на меня с ухмылкой посмотрел.

– Сурова ты. И как ведунья, и как дознаватель. Хороший мой помощник будешь.

– Дел у меня других полно, – отмахнулась я от него.

– А мое дело более важное, чем все ваше стадо коров. Закончим – поможешь.

Ничего не сказала, пошла дальше. Снег хрустел под валенками, а внутри все ныло от чужого страха, осевшего на душе липкой вязью. Идти пришлось долго, лесная тропка была совсем припорошена, но я откуда-то точно знала направление. Словно лес меня и вел в нужном направлении.

Вышли мы на опушку, где стояла старая, покосившаяся банька, давно заброшенная. Из трубы валил жидкий дымок, да в окнах мелькали тени, отбрасываемые от одной свечи. И запах. Меня замутило сразу, как только ближе подошли. Тошнотворный такой запах – крови и смерти. И ведь умом понимаю, что нет еще ничего, снег кругом, а точно знаю, что в этой баньке творится.

Остановилась я лишь на миг, а Гордей уже прошел вперед, обогнал меня и бросил через плечо:

– Останься здесь.

И это он мне? Дознавателю и этой, как ее, ведунье лесной? В два шага нагнала его, да первой за ручку двери взялась. Сделала глубокий вдох, втягивая в себя не только морозный воздух, но и словно силу леса скрытую.

В душном, пропахшем паром и кровью мареве баньки возились двое. Один, широкоплечий парень, с топором в руке, стоял поодаль: дел у него не было, все закончил. Второй, тощий, с глазами-щелочками, сидел на лавке и точил нож на растянутом ремне. На полу, на расстеленной порче, лежало то, что еще вчера ходило, дышало и жило. Сердце сжалось от жалости и гнева.

– Чего надо? – рявкнул на меня тощий, вставая и двигаясь в мою сторону с ножом.

– Столичное управление грабежа и воровства. – Гордей уже протягивал через мое плечо удостоверение столичное, с гербовой печатью. Мажор городской, не знает, что ли, что в таких деревнях зазря только махать бумажками.

Топор выпал из рук широкоплечего, а тощий метнулся, как змея, но не к выходу, а ко мне. Хотел схватить, да в заложницы взять. Выбрал, так сказать, более легкую мишень. И пальцы его, липкие и холодные, уже тянулись к моему рукаву. Вот только не отпрянула я, выдохнула на него всю свою злость, да несправедливость за убиенную корову.