Двое с Исторического факультета

Глава 19. О светлой полосе в жизни (хотя и временной).

- Ромашечка! – воскликнул было Ямень, мигом подрастеряв всю свою суровость.

Но говорить ему не дали:

- Чего удумал, я спрашиваю, а? Разве за такого чёрствого и жестокого духа я выходила замуж 120 лет назад?! Нет, права была мама…

- Ромашечка, - совсем уж жалобно и потерянно пискнул её «чёрствый и жестокий» супруг.

Но слушать его не желали.

- Где?.. Где тот милый и наивный Ямень, который собирал для меня цветы, краснел, бледнел, постоянно читал посвящённые мне поэмы собственного сочинения и так долго не решался сделать следующий шаг, что мне в отчаянии пришлось поцеловать его первой?!

- Вот, уж отчаявшейся ты тогда точно не выглядела, - буркнул себе под нос старичок, но его реплика осталась без внимания, и жена продолжала:

- Где, я тебя спрашиваю, тот добрый, скромный полевой дух, который бы и кузнечика не обидел? А сейчас… Тьфу ты, детей пугает! Бедных, несчастных ребятишек! Ты посмотри, какие они грязные, оборванные, голодные! А ты… Тоже мне тут, хозяин полей…

Видимо, последняя реплика супруги всерьёз обидела Яменя, потому что он перестал теряться и сам перешёл в наступление:

- Тебе только дай, ты притащишь в дом всех сирых и убогих сего мира! Было уже два года назад, когда этот болван деревенский сюда притопал, ища героической смерти как спасения, видите ли, от несчастной любви… Кто его сразу в дом привёл? Кто откормил до такого состояния, что на нём все штаны трещали и сам он ходил, шатаясь и держась за пузо, как медведь, подобравший на просёлочной дороге упавшую с телеги бочку с вином? Пять месяцев у нас нахлебником прожил да и до сих пор бы жил, не припугни я его тогда как следует!

- Зато мальчик утешился и перестал страдать от несчастной любви.

- Зато стал страдать от ожирения… Женщина! Ты опять хочешь притащить в мой дом всяких бродяг?

Вот, тут-то, в пылу спора, Ямень и допустил ключевую ошибку, сразу замеченную его женой:

- Твой дом?! Ах, это твой дом?! Ну, хорошо, хорошо… Вот, оно как, значит. Я-то ему всё сердце отдала, всю жизнь посвятила. Стихи слушала, носки стирала, пироги пекла, лечила – успокаивала, когда малейшей простуды пугался, помирать собирался… А по молодости-то забыл, что вытворял: как праздник какой не то, что у друзей, а даже у отдалённых знакомых – так ты туда со всех ног… Нельзя, мол, духа обидеть. А я каждый раз на себе домой потом тащила да два дня рассолом отпаивала!..

- Милая, я как раз хотел позвать этих чудесных ребят к нам в гости…

- Хотел он… Врун старый! Сколько лет прожил, а ума не нажил! Вот, уйду я от тебя, из «твоего» дома…

- Милая, ну, что ты такое говоришь? Пампушечка моя, ну, хочешь… хочешь, мы их навсегда оставим!

- Нам навсегда нельзя. Нам домой надо, - поспешно вставил Федя. – Но от ужина у радушной хозяйки не откажемся.

- Ой, так чего ж мы ждём, - всплеснула руками маленькая старушечка в зелёном сарафанчике. – Ямень, домой!

Во мгновение ока все они оказались в уютном двухэтажном домике, где повсюду, как и в одежде хозяев, господствовал зелёный цвет. Впрочем, гости поначалу были напуганы и не обратили внимания на обстановку: они стали того же роста, что и полевые духи.

- Мы уменьшились? – с тревогой спросила Лиза.

- Это магия дома, дорогая. Не бойся. Все гости становятся одного роста с хозяевами – но только внутри. Меня, кстати, Ромашкой зовут.

- Я Лиза, а это Федя.

- Вот, и славно. Познакомились. Теперь в ванну. Помоетесь, чистенькое оденете, а там и ужинать сядем. К нам вчера сынок младшенький погостить приехал – за столом познакомитесь. Он у нас мальчик славный, хотя и ворчливый, конечно, - весь в отца.

Ромашка повела гостей на второй этаж: для каждого нашлась отдельная комната, а при ней все необходимые удобства. Воду в ванну «набрала», щёлкнув пальцами, вручила каждому большое зелёное полотенце и баночки разных размеров: с мылом для тела, мылом для волос, маской для лица и кремом для кожи («Всё своими руками замешано, на утренних травах»).

Лиза с наслаждением погрузилась в горячую воду. Ей уже никуда не хотелось идти – даже на ужин. Зевнув, вздохнула: «Нельзя так. Засну – захлебнусь». И девушка, не жалея себя, начала со всех сил тереть кожу жёсткой мочалкой, словно хотела очистить не только тело от грязи, но и душу от всех страхов и переживаний этих дней.

А вот Федя всё-таки задремал в своей ванне, но сразу же проснулся, стоило в нос попасть воде. Испугался, не поняв со сна, где находится. Вскочил, выплеснув на пол чуть ли не половину воды из ванной. Ругая себя за неуклюжесть, отыскал в углу половую тряпку и старательно вытер пол.

За то время, что юноша провёл в ванне, его грязная одежда, скинутая в углу комнаты, пропала (хозяйка забрала «постирать да подлатать»). Хорошо, что кроссовки остались на месте: в принесённую ему обувь (что-то наподобие лаптей) Федя не влез. Зато с большим удовольствием надел чистую одежду: такие же зелёные, как у хозяина, рубаху и штаны (да, что там: и носки, и бельё – всё было зелёным).

Лиза хотя и не заснула, но провела времени в ванне куда больше, чем её спутник: в отличие от него, девушка не могла проигнорировать содержимое хоть одной баночки. Когда наконец вылезла из воды и накинула зелёный сарафанчик, в дверь постучали.