Двое с Исторического факультета

Глава 28. О любви, что ведёт к смерти.

То ли здесь таилась какая-то магия, то ли у них совсем не осталось никаких сил, то ли пережитый ужас цепью сковал сознание и тело, но Федя и Лиза не могли пошевелиться и только смотрели на страшное и кровавое противостояние. Они видели, как длинные, острые когти безжалостно рвут тело девушки, в то время, как она, словно не чувствуя боли, являя неожиданную силу, разрывает оскаленную пасть. Челюсти зверя оказались неестественно широко разведены, и тут Амэдэхи резко дёрнула его голову в сторону. Раздался хруст ломающейся кости, и голова зверя безвольно повисла на свёрнутой шее.

Федя наконец отмер, подбежал к зелигену и успел подхватить её, прежде чем она упала. Держа на руках истерзанное, окровавленное, обнажённое тело (от туники остались жалкие клочья), Федя неожиданно для самого себя позвал её совсем иначе, чем когда-либо до этого: «Аспен!» Девушка улыбнулась и, с трудом протянув руку, нежно коснулась его щеки:

- Если человек назовёт зелигена его настоящим именем, дух умрёт, помнишь?

- Нет! Я не мог… Не знал…

- Ты не виноват. Да, и этот дикий зверь не мог бы причинить мне зла и нанести увечья, если бы я не пошла против своей природы, - зелиген умолкла и в изнеможении прикрыла глаза.

Федя молчал, испуганный, сбитый с толку, не верящий, что она вообще может умереть.

Сделав над собой усилие, зелиген продолжила:

- Я могла увлечься тобой, думать о тебе, желать тебя. И я бы никогда не отступилась, пока не получила своего. Рано или поздно. Ты бы не устоял. Но любовь… Любовь противна самой моей сути. Зелигены, смеясь, отнимают жизнь, но не спасают, не хранят, не оберегают. Если зелиген поможет кому-то в беде, с этим человеком вскоре случится беда, куда худшая. Дух излечит видимую болезнь и нашлёт невидимую, которая сточит за пару дней. Я следовала за тобой, говоря себе: наиграюсь и погублю; но знала, что это ложь. Раскидывала сети и сама угодила в ловушку. Ощущала, как противоестественные чувства высасывают из меня силу, но отказывалась признавать это, виня во всём лишённые жизни камни… Я знала, что, если вмешаюсь, умру… Я и не вмешивалась до последнего: надеялась, что зверь растерзает сначала девчонку, а я спасу тебя… И утешу… Но я не могла позволить умереть тебе…

Она замолчала. И Федя почувствовал: умерла.

Смерть мгновенно стёрла с лица лесной девы всё таинственное, волшебное. Удивительная, неземная красота ушла. Крепко держа внезапно потяжелевшее тело, Федя вглядывался в побледневшее лицо девушки: оно стало слишком простым, каким-то обычным, что ли. Но именно это посмертное очеловечивание делало её такой родной и близкой, какой она не могла стать для него при жизни.

Несколько раз он осторожно коснулся её губ, всё ожидая, что она ответит на поцелуй. Не может не ответить! Её смерть казалась нелепицей, поверить в неё было так же немыслимо, как в то, что солнце никогда уже не выйдет из-за облаков или ветер больше не одарит его своим дыханием. Он звал её, шептал подаренное ей им самим имя, а потом вдруг взревел, закричал и горько заплакал, совершенно не стыдясь своих слёз. То чувство, что казалось ему лишь страстным, ослепляющим желанием, превратилось во что-то куда большее: пусть это была не любовь, не совсем любовь, но пущенные лесной красавицей корни навсегда проросли в его душе.

Лиза стояла в стороне, сердце её сжималось от жалости, и она точно так же не могла избавиться от стойкого ощущения абсурдности, нереальности происходящего: она, Лиза Фёдорова, глупая, смешная, слабая, неумелая, капризная – жива, здорова, любима и всё ещё идёт к заветной цели; а Амэдэхи, олицетворявшая собой совершенную красоту, непобедимую силу, бесконечную энергию, неукротимое буйство стихии, - мертва.

Неожиданно от мёртвого тела повалил густой синеватый дым, и не успели они как следует испугаться, зелиген растаяла, как будто её никогда и не было.

Упав на колени, Федя плакал. Лизе хотелось подойти, обнять его, утешить, но она не посмела: знала, что ему необходимо выплакать боль, излить своё горе, и никакие слова тут не помогут. Девушка подошла к входу в пещеру и, повинуясь внутреннему порыву, без жалости к себе оцарапала руку о камень и нарисовала кровью на скале крест.