Двое с Исторического факультета

Глава 31. О холодной темнице и тёплых воспоминаниях.

- Рассказывайте. И без утайки, - велел наместник.

Голос его звучал строго, но не сурово: словно добрый дядюшка выясняет, что на этот раз натворили его не в меру шаловливые племянники.

Подняться с колен им так и не предложили, но для уставших ног и эта унизительная поза служила отдохновением.

Говорить стала Лиза. Федя не вмешивался, не перебивал и только следил, не отрываясь, за реакцией наместника гномов. Девушка была в меру многословна, достаточно красноречива, кое-где сгущала краски, стараясь вызвать естественное сочувствие, и ни разу не упомянула Амэдэхи (Федя был весьма признателен Лизе, что она не стала трепать имя погибшей и припоминать их запутанные и непростые отношения).

Наконец, Лиза умолкла. Молчал и наместник. На протяжении всего рассказа выражение лица его не менялось, и оставалось только догадываться, поверил он путникам или нет. Молчание затягивалось и пугало, наконец, наместник задумчиво произнёс:

- Помочь, может быть, и было бы можно. Почему не помочь тому, кто сумеет, как следует, отблагодарить? Да только, видели уже вас все. А это значит, что судьбу вашу будет решать свободный гномий народ. Завтра на площади собрание. Непростое собрание. Много сложных вопросов, много недовольных. Лучше бы вас, конечно, попридержать, да не могу. В темницу их! - последние слова наместник произнёс величественно и громко, а потом добавил прежним голосом. - И скажите, чтобы покормили.

Поднимались с колен, как настоящие старики: кряхтя, охая, заваливаясь. Одна радость: в кабинете наместника никто не хватался за кнут, чтобы их поторопить.

И снова ступени: сперва шли по одной лестнице - с третьего этажа на первый, потом по другой - вниз, вглубь, в подземелье. Там их сдали местной охране. Тюремщики, которые отвели их в камеру, поглядывали на новых арестантов с явным любопытством, но ничего не спрашивали и не говорили.

Камера оказалась маленькой (примерно 6 квадратных метров), холодной и неуютной. В одном углу щедро навалена солома. В другом скрыта за потрёпанной занавеской дырка в полу, рядом с ней раковина с отколотыми краями и самый примитивный ручной умывальник, в который была налита пара литров воды. Окон, естественно, не было. Помещение освещалось одиноко висящим под потолком прозрачным шаром.

Почти сразу же принесли ужин: две тарелки супа и два ломтя серого влажного хлеба. Суп стал своеобразным напоминанием о родине: этакий типичный больничный мутный бульон, в котором плавало немного грубо порезанных овощей да горсть крупы. Федя вмиг проглотил свою порцию и невольно бросил голодный взгляд на ещё не тронутый Лизин хлеб. Девушка предложила хлеб ему. Федя отказался. Последовала короткая шуточная борьба, в результате которой Лиза скормила юноше свой кусок: просто затолкала в рот и для надёжности запечатала поцелуем.

Несмотря на яркий свет, бивший в глаза, заснули быстро. Просто провалились в глубокий сон без сновидений.

Выспаться не удалось. Кажется, только легли, а уже охранник кричит над ухом: "Подъём! Завтрак!" Им принесли кашу: водянистую, слизскую, не сладкую и не вкусную, зато горячую. За ночь Федя и Лиза изрядно продрогли и теперь, обжигаясь, торопливо глотали кашу, чтобы хоть немного согреться и перестать дрожать.

- Расскажи мне о себе, - попросил Федя, когда с завтраком было покончено.

- Что именно?

Ему вдруг захотелось расспросить Лизу о том, с кем и как долго она встречалась, но Федя вовремя оборвал вертевшийся на языке вопрос, понимая, насколько всё это сейчас несущественно и неуместно. Вместо этого он спросил:

- О чём ты мечтала, пока не попала сюда?

- О собаке, - не задумываясь, ответила девушка.

- О собаке?

- Да. Сколько себя помню, всегда мечтала о собаке. Но мама убеждена, что любое домашнее животное - это трата времени и денег. Кроме того, и грязь от них, и шерсть.

- Вернёмся, я тебя с нашим Бинго познакомлю. Чистокровный беспородистый дворянин, между прочим, - Федя поднял вверх указательный палец. - Ещё у нас две кошки живут. Да, и вообще, папа так и норовит притащить в дом какую-нибудь зверушку со словами: "Смотри, какое чудо!"

- А мама?

- А что мама? Если разговор ведётся чисто теоретически, она решительно скажет: "Всё! Больше никаких животных!" А потом в квартире появляется очередное смешное и неуклюжее создание, чей окрас не разгадаешь, пока не отмоешь в трёх водах, и мама сдаётся под напором природного обаяния. Мои родители... они оба большие чудаки, и никогда не знаешь, чего от них ожидать, но мне кажется, что они до сих пор очень сильно любят друг друга, - Федя говорил тихо, медленно, прислушиваясь к себе: вот, уже сколько дней он не позволял себе вспоминать родных, боясь, что воспоминания будут рвать душу. Но тихая грусть о доме оказалась надёжным мостиком в родной мир, над которым не властна ни одна магия. И Федя стал рассказывать о своей семье, бережно перебирая забавные истории из прошлого, словно пересматривая старый очень печальный, но горячо любимый фильм.

- 31 декабря дело было. Бабушка с дедом утром заехали, поздравили. Что мне тогда подарили, не помню, а сестрица куклу получила: такую большую, нарядную, с двумя бантами. Три года Маришке было. Я куклу взял, посмотрел - повертел, сестре бросил. Маришка поймала и тут же мне перебросила. И пошла потеха. Поймал - бросил, бросил - поймал. Малая у окна стояла, я у двери. Вошёл в раж, размахнулся посильнее и... угодил в окно. Трещина по всему стеклу, сверху донизу.