Двое суток в Нарве

Пролог

Самолёт мягко коснулся полосы в аэропорту Таллинна имени Леннарта Мери, и по фюзеляжу прошла короткая, почти нервная дрожь — будто сама машина чувствовала, как натянуты нервы у той, что сидела у иллюминатора. Августовский вечер снаружи был тёплым, но стеклянный терминал встретил меня лёгкой, почти осязаемой прибалтийской свежестью — такой, что она будто царапала кожу, выстуживая изнутри. Дождалась свою чёрную дорожную сумку на ленте, забросила ремень на плечо и вышла через автоматические двери в зал прилёта, чувствуя, как внутри всё сильнее натягивается невидимая струна — тонкая, звенящая, готовая лопнуть от первого резкого звука.

Я увидела его сразу. Наверное, узнала бы в любой толпе, даже затылком. Нестор стоял чуть в стороне, у колонны с яркой рекламой такси. Руки в карманах светло‑серого костюма, одна нога небрежно согнута, спина прямая — всё в этой позе было нарочито расслабленным, будто ему вообще не было дела до того, приедет кто‑то или нет. Тёмно‑русые волосы с золотистым отливом — чуть длиннее, чем я помнила, — мягко падали на плечи. На лице — чёрные солнцезащитные очки, несмотря на сумерки, словно он заранее решил не показывать, что видит. Под пиджаком белела рубашка с расстёгнутой верхней пуговицей. Костюм сидел на нём идеально: дорого, холёно и в то же время чуть по‑рокерски, будто он нарочно оставил в образе эту небрежность, чтобы никто не принял его за клерка. Совсем не тот парень в потёртых джинсах, которого я оставила в Париже.

В груди болезненно ёкнуло. Время его только украсило, и это злило до скрежета в зубах — как будто несправедливо, что он стал ещё красивее, пока я училась заново собирать себя по кускам. Я сделала шаг вперёд, потом ещё один, заставляя ноги не замедляться, не останавливаться, хотя каждая клеточка тела кричала: «Стой. Не подходи. Тебе будет больно».

— Курьяна, — сказал он тихо, когда я подошла почти вплотную.

Голос низкий, спокойный, без единой лишней интонации. Словно мы расстались вчера, а не в тот кошмарный вечер два года назад, когда слова летели как осколки стекла и каждый из них оставлял шрамы. Это подчёркнуто полное имя прозвучало как выстрел в упор, как попытка сразу очертить границы: «Мы не те, кем были. Мы теперь чужие».

— Нестор, — ответила я так же ровно, принимая правила игры. Никаких уменьшительно‑ласкательных. Больше нет. Если я скажу «Нэсс» хоть раз, вся эта броня, которую я так старательно надевала слой за слоем, рассыплется в пыль.

Он снял очки одним плавным движением и убрал в нагрудный карман. Серо‑зелёные глаза встретились с моими — внимательно, сканирующе, без намёка на улыбку. В них не было ни радости, ни злости, только эта ледяная сосредоточенность, от которой по коже пробежал мороз, а волоски на руках встали дыбом.

— Долетела нормально?

— Рейс задержали на сорок минут. Но багаж пришёл быстро.

Он молча кивнул и взял у меня сумку — не спрашивая разрешения, просто забрал, коротко мазнув тёплыми пальцами по моей ладони. От этого случайного касания по руке мгновенно взлетели мелкие мурашки, а внизу живота сладко и болезненно потянуло, будто тело предало меня, напомнив то, что я столько месяцев пыталась забыть. Я сжала зубы, заставляя себя не отдёргивать руку, не показывать, как сильно это на меня действует. Хотела сама нести эту чёртову сумку, просто чтобы не зависеть от него даже в такой мелочи, но сил на протест уже не осталось.

Мы пошли к выходу. Шаги синхронные, но расстояние между нами оставалось осторожным, почти формальным. Словно мы не спали когда‑то в одной постели, не знали друг друга до последней нервной точки, а шли на деловые переговоры, где каждое слово взвешивается, прежде чем сорваться с языка.

На улице густо пахло морем и разогретым за день асфальтом — этот запах всегда был для меня странным, почти тревожным символом приграничных городов, где всё зыбко, всё может измениться в одну секунду. Нестор шёл рядом, держа дистанцию в полшага, будто специально не позволял себе ни на сантиметр приблизиться.

— Как отец? — спросил он после затянувшейся паузы, которая повисла между нами, тяжёлая и неудобная, как старая мебель, которую давно пора вынести, но никто не решается её тронуть.

— Не знаю, — честно призналась я, глядя перед собой, чтобы не видеть, как в его глазах мелькнёт что‑то — жалость, раздражение, понимание. Что угодно, чего я не смогу выдержать прямо сейчас. — Написал две недели назад короткое «приезжай». Больше ничего.

На небольшой стоянке за терминалом я резко затормозила. Среди серых семейных седанов я сразу её увидела — тёмно‑вишнёвую Mazda RX‑8. Низкая, хищная, с узкими агрессивными фарами. Даже в сгущающемся вечернем свете она выглядела так, будто только что сорвалась с гоночного трека и готова была снова рвануть вперёд, сжигая резину и время.

— Не удержался? — я повернула к нему голову, стараясь вложить в интонацию только лёгкую иронию, а не ту смесь боли и узнавания, которая на самом деле поднялась внутри.

Нестор хмыкнул, не оборачиваясь. Ключ коротко и сухо щёлкнул в его руке.

— Увидел в продаже в Латвии, связался с владельцем и перегнал, — он выдержал паузу, и в его глазах промелькнул знакомый опасный огонёк, тот самый, что когда‑то заставлял меня одновременно хотеть быть рядом и бежать без оглядки. — Ещё со времён «Дозоров» за этой маркой гонялся. Так что буду местным аналогом Кости Саушкина.

Я посмотрела на него внимательнее. Светло‑серый костюм, длинные волосы, холодный, уверенный взгляд. Он действительно выглядел как персонаж из той вселенной — только повзрослевший, успешный и куда более опасный для моего душевного покоя.

— Тогда уж Завулоном, — тихо отозвалась я, напоминая ему, кто здесь играет на тёмной стороне. Это была наша старая игра в отсылки, в коды, понятные только двоим — способ говорить о серьёзном, не называя вещи своими именами.

Он коротко усмехнулся. Улыбка вышла сухой и не задела глаз.

— Ну, хоть не Гесером. И не Городецким, — он крутанул брелок на пальце, будто это движение помогало ему держать себя в руках. — Поведёшь? Тогда Алисой будешь ты.