Двойная игра

19

Глава 19: Завтрак в паутине лжи
Гриша стоял в дверях кухни, его дыхание было тяжелым, а сердце всё ещё колотилось от пережитого ужаса. Маша, услышав его шаги, вздрогнула и обернулась. В её глазах мелькнул мимолётный испуг, затем она быстро натянула на себя маску спокойствия.
— Доброе утро, — произнесла она ровным голосом, указывая на стол, на котором уже стояли чашка ароматного кофе, тосты и блюдо с фруктами. — Я подумала, что вам не помешает завтрак.
Гриша медленно вошёл на кухню, его взгляд не отрывался от неё. Его ярость, которая только что бушевала, теперь смешалась с какой-то извращённой нежностью. Она никуда не сбежала. Она была здесь. И даже приготовила завтрак. Это было так не похоже на ту Машу из Сочи.
— Ты… ты напугала меня, — его голос был низким, в нём слышалась нотка обвинения. — Почему ты встала так рано? Я думал, ты снова… исчезла.
Маша поставила чашку с кофе перед ним. Её руки не дрожали.
— Я просто… не люблю спать долго, — она подняла на него взгляд, в котором читалось хорошо отрепетированное смущение. — И мне показалось, что будет невежливо, если я ничего не приготовлю к вашему пробуждению. Это ведь теперь мой дом.
Последние слова она произнесла с легкой горечью, едва заметной, но Гриша её уловил. Он сел за стол, продолжая сверлить её взглядом.
— Значит, ты решила быть хорошей хозяйкой? — в его голосе прозвучал сарказм. — Это тоже часть роли "Маши из Сочи"? Я помню, ты не особо любила готовить. Мы чаще ели в кафе.
Маша улыбнулась той самой, отрепетированной улыбкой. В ней была лёгкость, но и едва уловимая фальшь.
— В Сочи мы были на отдыхе, Гриш, — ответила она, её голос был мягким и вкрадчивым. — Там не хотелось заморачиваться. А здесь… здесь я хочу, чтобы тебе было комфортно. Чтобы ты чувствовал себя как дома. Раз уж я теперь здесь.
Она присела напротив него, взяв свою чашку кофе. Атмосфера на кухне была наполнена странным, неестественным напряжением. Он наблюдал за каждым её движением, за каждым выражением её лица, пытаясь понять, где заканчивается её игра и начинается её настоящая сущность.
— Значит, ты играешь свою роль безупречно, — произнёс Гриша, отпивая кофе. Он был горячим и крепким, именно таким, как он любил. — Ты помнишь мои предпочтения в еде.
— Я… я стараюсь вспомнить всё, что было, — ответила Маша, её взгляд был прикован к чашке. — В Сочи всё было так… ярко. Эмоционально. Наверное, поэтому я так хорошо запомнила детали.
Она ловко уходила от прямого ответа, подтверждая его опасения, что всё это лишь игра. Но почему-то его это не раздражало так сильно, как вчера. Его одержимость ею брала верх. Он видел свою Машу, ту, которую потерял. Она была здесь, прямо перед ним.
— Я помню, как ты любила клубнику по утрам, — сказал Гриша, протягивая ей тарелку с ягодами. Он пристально смотрел на неё, ожидая реакции.
Маша взяла ягоду, поднесла её к губам и медленно откусила. Её глаза на мгновение расширились, в них промелькнуло что-то, что Гриша не мог разгадать – то ли удивление, то ли настоящая эмоция.
— Да, — прошептала она, её голос стал чуть глубже, — клубника была моей слабостью.
В этот момент, когда она произнесла эти слова, Гриша почувствовал, как что-то внутри него дрогнуло. Может, это не совсем игра? Может, она действительно помнит?
— Я хочу, чтобы ты знала, Маша, — его голос понизился, стал более интимным. — Я не собираюсь тебя ограничивать. У тебя будет всё, что ты захочешь. Деньги, одежда, развлечения. Единственное условие… ты должна быть здесь. Со мной. И быть… той Машей, которую я знаю.
Она подняла на него взгляд. В её глазах больше не было испуга, лишь глубокая, почти осязаемая обречённость.
— Я знаю, Гриш. Я понимаю. Я буду здесь. И я буду… той, кем ты хочешь меня видеть. Я же сказала, я играю свою роль "как в Сочи". Но…
Она сделала паузу, и в её голосе появилась та самая сталь, которую он слышал вчера.
— Но если ты будешь постоянно напоминать мне, что я актриса, или что я предала тебя… я не смогу играть. Или ведите себя так, как в Сочи, или я не смогу играть. Я не смогу быть той Машей, которую ты помнишь, если ты постоянно будешь видеть во мне ту, другую, которую ты ненавидишь.
Гриша замер. Её слова были как холодный душ. Она не просто играла. Она требовала от него того же. Он должен был перестать видеть в ней предательницу, если хотел, чтобы она играла роль его Маши. Он должен был поверить в её игру, чтобы она могла играть убедительно. И это было сложнее, чем он думал. Его собственная боль, его ревность, его обида постоянно рвались наружу, мешая ему самому играть роль "Гриши из Сочи".
Он посмотрел на неё, на её холодное, но такое знакомое лицо, и понял, что эта игра будет куда сложнее, чем он предполагал. Он хотел её вернуть, но, кажется, сам стал заложником её игры.