Двойная игра

21

Глава 21: Камерный плен
Маша металась по комнате, как пойманная птица. Сердце колотилось в груди, отдаваясь глухим стуком в висках. Слова Гриши, его безумный крик, его ярость, искажённое ревностью лицо — всё это стояло перед глазами. Он разбил её телефон. Он обвинил её в предательстве, в том, чего не было. Этот человек был не просто одержим, он был опасен.
Она подошла к окну. За ним раскинулся ухоженный сад, затем высокий забор, скрывающий особняк от посторонних глаз. Она чувствовала себя пленницей в золотой клетке. Богатой пленницей, но всё равно пленницей. Где-то там, за этими стенами, был её настоящий мир: её друзья, её работа, её Дима. Он, наверное, звонил, волновался. И теперь он не мог до неё дозвониться. Это причиняло ей такую же боль, как и её собственное бессилие.
"Что мне делать? — отчаянно думала Маша. — Как выбраться из этого ада?" Её мысли метались, пытаясь найти хоть какую-то лазейку, хоть какой-то выход. Но его не было. Она была здесь по своей воле, подписав негласный договор ценой жизни бабушки. И он это знал. Он знал, что она никуда не денется.
Дверь в комнату тихонько отворилась. Маша вздрогнула. В проёме стояла невысокая женщина средних лет в строгом платье, её лицо было абсолютно бесстрастным. Это была горничная, которую Маша мельком видела по дороге сюда.
— Вам что-нибудь нужно, Мария Игоревна? — голос горничной был негромким, почти бесцветным. — Григорий Геннадьевич попросил меня убедиться, что у вас всё в порядке.
Маша почувствовала, как по телу пробежали мурашки. "Убедиться, что у меня всё в порядке" — это звучало как "убедиться, что я не сбежала". Горничная была частью его контроля.
— Нет, спасибо. Мне ничего не нужно, — прошептала Маша, стараясь придать своему голосу спокойствие.
Горничная кивнула и так же бесшумно исчезла, закрыв за собой дверь. Маша поняла: она не просто пленница, она под постоянным наблюдением.
Вечер прошёл в звенящей тишине. Гриша не появлялся. Она слышала его шаги внизу, иногда смех, доносящийся из гостиной, возможно, он разговаривал по телефону или смотрел телевизор. Он игнорировал её, словно она была не более чем мебелью. Это было ещё одно проявление его жестокости. Заставить её почувствовать себя ничтожеством после всей той ярости, которую он на неё обрушил.
Часы тянулись мучительно медленно. Маша пыталась читать книгу, которую нашла на полке, но слова расплывались перед глазами. Она пыталась заснуть, но каждый шорох, каждый скрип дома заставлял её вздрагивать. Она ждала. Ждала его. Потому что знала — он придёт. Он не оставит её одну на ночь. Это было частью его "Сочи".
Около полуночи дверь в её комнату снова отворилась. На этот раз это был Гриша. Он стоял на пороге, его лицо было спокойным, но в глазах всё ещё горели остатки той дикой ярости. Он был одет в тот же легкий домашний костюм, что и вчера.
— Я думал, ты уже спишь, — сказал он, его голос был ровным, без единой эмоции. — Но, кажется, нет.
Маша молчала, глядя на него. Она чувствовала, как её тело напрягается, ожидая следующего шага.
— Ну что ж, — Гриша сделал шаг в комнату. — Тогда пойдём.
— Куда? — вырвалось у Маши.
— Куда? — он усмехнулся, и эта усмешка была наполнена холодной издёвкой. — Ты забыла? В Сочи мы всегда спали вместе. А я хочу, чтобы всё было "как в Сочи". Ты же сама этого просила.
Его слова были как удар. Он использовал её же оружие против неё. Он помнил её ультиматум и теперь мастерски его выворачивал.
— Но… но я думала… — Маша запнулась, пытаясь найти слова. Она надеялась, что его гнев остыл, и он не будет так настойчив.
— Ты думала? — Гриша подошёл к ней вплотную. Его взгляд был жёстким. — Ты думала, что я забуду, что ты мне врала? Что ты бросила меня? Нет, Маша. Ты здесь. И ты будешь играть свою роль. Без исключений. Я ведь оплачиваю жизнь твоей бабушки.
Он поднял руку и коснулся её щеки. Его прикосновение было холодным, но в нём чувствовалась какая-то странная власть, что заставила Машу вздрогнуть.
— Ты ведь не хочешь, чтобы у твоей бабушки начались проблемы, не так ли? — прошептал он, его голос был едва слышен, но звучал как приговор.
Маша закрыла глаза. Слёзы навернулись на глаза, но она заставила их отступить. Нет. Она не покажет ему своей слабости. Она должна была выдержать.
— Пойдём, Гриш, — сказала она, её голос был ровным, почти бесстрастным. Она открыла глаза и посмотрела ему прямо в лицо. — Я же сказала, я играю свою роль. Как положено по договору.
Она развернулась и пошла к двери спальни Гриши, оставляя его стоять в проёме её комнаты. Она делала это не потому, что хотела, а потому, что у неё не было выбора. Её жизнь превратилась в пьесу, а она — в актрису, которая не могла сойти со сцены. И эта ночь была лишь началом самого страшного акта.