Двойная игра фальшивой графини

Глава 10 (новая версия)

Дебют Амелии Дальмонт должен состояться в ближайшее время, так что следующие дни я прилежно готовилась и впитывала информацию, которой меня пичкал мистер Гримхолл. Чтобы обмануть дурака, достаточно назваться чужим именем. Но человек проницательный должен быть обманут на всех уровнях, во всех измерениях и органах чувств. Я должна была не просто сыграть Амелию Дальмонт, а буквально стать ею в каждом слове и жесте.

Никто в доме не знал о наших планах. Для прислуги всё выглядело так, словно хозяин и его гостья вдруг ударились в чудачества. То принимаются танцевать среди бела дня, то часами просиживают в кабинете, забывая про обед.

Мистер Гримхолл проявил неожиданную осторожность:

— Как ты верно подметила, верность нельзя купить. Нельзя и быть уверенным, что знаешь кого-то досконально. Я доверяю тем, кого держу под своим кровом, но всё же людям случается проговориться и без злого умысла. Поэтому о нашем деле будем знать лишь мы с тобой, пружинка.

Я не слишком-то подружилась со слугами, хотя причины их враждебности до сих пор не могла понять. Единственным исключением была Марта, что относилась ко мне, словно к родной дочери — и потому лгать ей было весьма мучительно. Чтобы избежать этого, я изворачивалась и меняла темы, а потом вовсе стала избегать бесед, надеясь, что она не сильно обижается.

Именно в эти дни в доме на Ливгрейв-стрит появилась она.

Было наивно думать, что к сорока пяти годам мистер Гримхолл не познал женщины. Но всё равно я с трудом связывала его с кем-то конкретным, не представляла, что он мог бы ухаживать за кем-то или ужинать вдвоём, отослав слуг. Даже себя я рисовала как бы поодаль, следующую за ним — но никогда не лежащую в одной постели.

Но мисс Раскелл, та самая Изобель, вошла в дом без стука, словно была здесь хозяйкой. Я как раз спускалась по лестнице, повторяя на ходу самые важные части своей легенды, и столкнулась с ней взглядом.

Сперва я решила, что это какая-то актриса или певица — мистер Гримхолл слыл меценатом и поддерживал один из новых театров. Внешность располагала к такой догадке, одни контрасты, слишком яркие для обычной жизни: волосы как смоль, кожа цвета слоновой кости, родинка над верхней губой. Следы кармина, пудры и яркие, уж больно кричащие, ткани, сразу дали понять, что передо мной не дама света. Скорее, полусвета — из тех, кого обожают тайком от жён.

Косметика не могла скрыть, что пора юности этой женщины давно отцвела. Но она всё ещё производила впечатление.

Тёмные глаза с поволокой обвели меня с ног до головы одним медленным, оценивающим взглядом. В них не было ни капли дружелюбия.

— Che incontro*, — певуче сказала она мажордому и слегка закатила глаза, — она и есть новое развлечение Себастьяна? Он писал про какую-то сиротку. Я думала, речь о ребёнке, а не о взрослой приживалке.

Даже не знаю, от чего меня покоробило больше: от слов в мой адрес или того, как запросто она называла мистера Гримхолла по имени. Как будто он её муж.

— Повезло вам, — сказала я, пытаясь её поддеть. — Мне и того не сказали.

— Себастьян не упоминал обо мне? — высокомерно улыбнулась она, давая понять, что такой ерундой её не проймёшь. — Что же, значит, вы здесь ненадолго, раз он решил не посвящать вас в детали своей жизни.

Правила хорошего тона предписывали, что у гостя нужно поинтересоваться самочувствием после дороги. Как Амелия Дальмонт я помнила об этом. Как Аврора Найтли — плевать хотела, насколько её укачало в кэбе.

Глаза женщины вдруг вспыхнули. Я сперва заметила этот блик и только потом услышала шаги за спиной.

— Изобель, — произнёс мистер Гримхолл строго, — ты должна предупреждать о визите, если решила вернуться раньше.

— Прости, mio caro*, — она произнесла это таким медовым голосом, что у меня заныли зубы. — Все разъехались, мне было совершенно нечем заняться. Ты же знаешь, как я ненавижу пустые виллы, они нагоняют загробную тоску. А потом прошёл слух, что грядут дожди, и перевалы размоет: что же мне было делать? Застрять там на всю зиму? Одной, среди голых виноградников и тёмных окон?

— По моим сведениям, сезон настолько сухой, что Висенна обмелела, и судоходство встало.

Изобель легко отмахнулась:

— Ну значит, кто-то что-то напутал. В любом случае, я слишком соскучилась, чтобы торчать в такой дали от тебя. А тебе, как я вижу, скучать некогда, — взгляд указал на меня. Любой дурак бы понял, что она ждёт объяснений.

Но мистер Гримхолл, хотя дураком и не был, давать их не собирался.

— Ступай в гостиную и жди меня там, — сказал он. Кивнул мажордому: — Альберт, распорядись подать чай мисс Раскелл.

— Лучше кофе, — сказала она. Слишком резко для той, кто пыталась казаться невозмутимой. — В Искане теперь только его и пьют.

Она больше на меня не смотрела — и в этом тоже крылось послание.

«Ты никто и ничто. А я зову его по имени и прихожу сюда, когда захочу».

До смерти хотелось узнать, кто это и что их связывает. Но я не хотела, чтобы сцена повторилась, а потому смолчала, предоставив мистер Гримхоллу самому решать, что делать с этой неловкостью.

— Знаешь ли, пружинка, что я презираю больше всего на свете? — сказал он бесконечно усталым тоном. — Глупую ревность. Если когда-нибудь встретишь человека, что будет достоин твоего сердца, вспомни мои слова. Любовь требует абсолютного доверия, без него она прогоркает и превращается в яд. А если тебе вдруг не захочется доверять — что же, значит, ты ошиблась с выбором.

— Думаю, я понимаю, о чём вы.

— Рад слышать.

— Но я не ошибусь, — сказала я так тихо, что он наклонился, чтобы разобрать.

________

Che incontro* — какая встреча.

Mio caro* — мой дорогой.

***

Однако, как бы ни захватывало меня томление сердца, ему пришлось на время утихнуть.

Бал по случаю юбилея графа Лестерленда был тем, что называют «событием сезона» — до тех пор, пока кто-нибудь не устроит приём ещё больше. Для портних и шляпников он означал бессонные ночи и звонкую монету. Для светских хроникёров — судороги в пальцах и выпачканные манжеты.