Двойная жизнь Киры

Глава 1. За стеклом

Кира Кисараги просыпалась всегда в одно и то же время: за семь минут до будильника.

Она лежала в темноте, глядя в потолок, по которому пробегали полосы от света фар, и считала. Семь минут. Шесть. Пять. Она могла бы встать сразу, но не вставала.

В эти мгновения она была не Кирой Кисараги, старостой класса 3-B и лучшей ученицей школы «Асахи». Она была просто девчонкой, которая лежит в темноте и смотрит в потолок.

Будильник неприятно зазвенел.

Кира протянула руку и выключила его одним точным движением.

Как всегда.

В квартире пахло вчерашним рисом и затхлостью, которая не выветривалась, сколько ни открывай окна. Кира прошла на крошечную кухню и включила свет. Прежде чем загореться ровно, лампа под потолком тревожно замигала. Счета за электричество она оплатила, но проводка в доме помнила еще те времена, когда их район считался деревней, а не окраиной Токио.

Она поставила чайник.

Пока вода закипала, достала из холодильника остатки вчерашнего ужина — рис с овощами, приготовленный на два дня вперед. Разложила по двум тарелкам. Одну накрыла пленкой и убрала обратно. Для матери.

Она подошла к окну, из которого открывался вид на канал. Узкий, с бетонными берегами, через который кто-то перекинул горбатый мостик. Вдоль канала росли сакуры — кривые и засохшие. В феврале они стояли голые и черные, похожие на вены, проступающие сквозь серую пелену города.

Когда-то она пыталась их рисовать — ярко, как в детстве. Но краски растеклись, бумага пошла волнами, и рисунок отправился в мусорное ведро. Она больше не пробовала. Да и сакура давно превратилась в грязь и перестала вдохновлять. Каждую весну лепестки забивали сточные решетки, вода в канале поднималась, воняла тиной, гнилью и сладковатым разложением, который маскировался под цветочный аромат.

Но иногда, проходя по мосту, она ловила себя на мысли, что подбирает оттенки. Для воды — индиго с каплей сепии. Для веток — жжёная умбра. Для неба — разбелённый серый. Это происходило само собой, как дыхание, и она не могла остановиться.

Чайник закипел.

Она заварила чай и понесла кружку в комнатую Кира почти ничего не видела — плотные шторы не пропускали утренний свет.

Но она знал, что мать лежит лицом к стене. Снова. Одеяло натянуто почти до подбородка, только спутанные волосы рассыпались по подушке, словно водоросли, выброшенные на берег.

— Мам.

Тишина.

— Я ухожу. Чай на тумбочке. Рис в холодильнике.

Кира постояла еще немного. Она знала, что мать не спит. Её неровное дыхание с легким присвистом, как у человека, который долго плакал перед тем, как затихнуть, разносилось по комнате. Но мать не отвечала. Уже давно.

Кира поставила кружку на тумбочку, рядом с фотографией отца, на которой он улыбался. Он стоял под той самой сакурой у канала, и лепестки сыпались ему на плечи. А на его руках сидела восьмилетняя Кира. Она забавно морщила нос и тянулась к ветке.

Кира посмотрела сквозь снимок.

— Буду поздно, — сказала она, уже выходя. — Не жди.

Она прикрыла дверь с тихим щелчком.

В прихожей Кира надела школьную форму: белая блуза, темно-синяя юбка, галстук, затянутый ровно настолько, насколько требовали правила. Она поправила воротник перед маленьким зеркалом — старым, с трещиной в углу, оставшейся еще с тех пор, как отец, торопясь на работу, задел его локтем.

На неё взирало что-то бесцветное. Размытое. Как отражение в замерзшей луже — вроде бы есть, но черты ускользают, стоит наступить на тонкий лёд.

Она не стала всматриваться. Она и так знала, кто там. Вернее — кого там нет.

И вышла из квартиры.

Февральский воздух обжёг щеки.

Кира шла по мосту через канал, и её туфли стучали по бетону — цок-цок-цок, ровно, ритмично, как метроном. Черная вода текла. Ветки сакур отражались в ней, ломаясь и превращаясь в паутину трещин.

В кармане юбки завибрировал телефон.

Сообщение от Юки:

«Кира-тян, Хаято-сан просил напомнить: в четверг VIP-гость. Ты как, живая вообще? Вчера опять без ужина ушла».

Кира почувствовала, как что-то теплое разливается в груди — совсем чуть-чуть, на самом донышке. Юки была единственной, кто говорил с ней легко. Не как со старостой. Не как с коллегой. Как с подругой.

Она снова перечитала текст и пальцы замерли над экраном.

VIP-гость. Значит, достанется больше чаевых и в этом месяце она сможет заплатить не только за палату отца, но и купить матери нормальную еду, а не лапшу быстрого приготовления. Может, даже отложит немного на следующий счет из больницы. Они приходили каждый месяц, ровно пятнадцатого числа, в отличие от зарплаты, которую ей выдвали в конверте каждый раз по-разному.

Она отправила: «Спасибо. Живая».

И тут же стёрла улики.

***

Школа «Асахи» встретила её шумом.

У ворот толпились ученики: девушки в безупречно отглаженных юбках, парни с расстегнутыми воротами, учителя с термосами и вечной усталостью в глазах. Все кутались в шарфы, прятали руки в карманы, переступали с ноги на ногу, пытаясь согреться.

Кира прошла сквозь толпу, не замедляя шага.

— Кисараги-сан!

К ней подбежала Мидзуки. Вечно растрепанная одноклассница, с хвостиками, торчащими в разные стороны, и привычкой говорить так, словно она стоит на другом конце футбольного поля.

— Ты слышала?! К нам в класс переводится новенький!

Кира не остановилась. Она поправила шарф и быстро пошла ко входу. Мидзуки двинулась за ней, как будто они лучшие подружки, решившие поболтать на переменке.

Но Кира давно поняла друзья — это роскошь, которая может ослепить в любой момент. Лучше не иметь их вовсе, но Мидзуки было всё равно. Она подходила каждое утро, щебетала о своих новостях, предлагала вместе пообедать и никогда не обижалась на отказы. Кира не понимала, зачем ей это. Но где-то глубоко, в том месте, которое она давно заморозила, теплилась благодарность.