Двойное приключение

Глава 16

Тишина после его слов была страшнее крика. Они стояли друг напротив друга, разделенные лишь метром расстояния и целой пропастью невысказанного. Горечь в его глазах была жидким огнем, обжигающим ее сильнее любой ярости.

«Что осталось для меня?»

Этот вопрос повис в воздухе, и у Полины не нашлось на него ответа. Ее план, такой четкий и правильный, рассыпался в прах, потому что в нем не было места ему. Потому что она, увлекшись ролью свахи и семейного психолога в одном лице, не позволила себе подумать о том, что чувствует он. Что чувствует она сама.

— Ты не справедлив, — наконец выдохнула она, но голос ее дрогнул. — Я не играла. С ними… я и правда хотела им помочь.

— Помочь? — он горько усмехнулся, и этот звук был похож на треск льда. — Прекрасно получилось. И где теперь мое место в этой… исправленной тобой реальности? В графе «непредвиденное осложнение»?

Он сделал шаг вперед, не для устрашения, а скорее от бессилия. Его движения были замедленными, усталыми.

— Ты знаешь, что самое глупое? — он говорил тихо, почти интимно, его бархатный голос, недавно певший для нее, теперь был низким и надтреснутым. — Сегодня, когда ты подпевала… я подумал, что нашел что-то настоящее. Единственное настоящее за долгое время. А оказалось, я просто вклинился в середину твоего сценария.

Он был так близко, что она видела тени под его глазами, легкую дрожь в уголке губ. Этот могучий, уверенный в себе мужчина выглядел сломленным. И виной тому была она.

— Петя… — ее голос сорвался.

— Нет, — он перебил ее, и в его глазах вспыхнул последний, отчаянный огонь. Огонь не ярости, а той самой уязвленной нежности, что обернулась своей темной стороной. — Мне все равно. На твои планы, на сценарии, на последствия. Мне все равно, что ты только что целовала моего брата. Потому что это была ложь. А вот это…

Он медленно, почти с благоговением, поднял руку и коснулся кончиками пальцев ее щеки. Прикосновение было таким легким, таким бережным, что по ее коже побежали мурашки, а внутри все сжалось от боли и пронзительного желания.

— Вот это, — он прошептал, глядя в ее глаза, в которые, наконец, пробились слезы, — это было настоящее. В озере. В доме. И здесь, у костра, до того, как ты решила им помочь. Это было настоящее. И я не могу это просто так отпустить. Ты моя, слышишь? Моя! Никому тебя не отдам!

Его губы нашли ее без агрессии, без требования. Это был поцелуй. Поцелуй-вопрос. Поцелуй-признание поражения. В нем была вся горечь его слов и вся та нежность, которую он открыл в себе за этот вечер. Она замерла, а потом ее тело откликнулось само, до того, как ум успел вынести вердикт. Ее руки сами поднялись и вцепились в складки его рубашки, не чтобы оттолкнуть, а чтобы удержаться, пока мир вокруг терял очертания. Она отвечала на его поцелуй с той же отчаянной нежностью, чувствуя на своих губах соленый вкус ее собственных слез.

Когда они оторвались друг от друга, чтобы перевести дыхание, он прижал свой лоб к ее, и его дыхание, сбивчивое и горячее, смешалось с ее.

— Скажи, что это было настоящее, — прошептал он, и в его голосе звучала мольба, которую она никогда не слышала от него. — Хоть что-то. Хоть один миг. Скажи.

Она не могла врать. Не сейчас.

—Да, — выдохнула она, и это было похоже на стон. — Да, это всё было настоящее. Самое настоящее, что только случалось со мной.

Тогда он снова поцеловал ее, и в этом поцелуе уже не было места сомнению. Была только жгучая, всепоглощающая потребность. Его руки скользили по ее спине, не срывая одежду, а запоминая каждую линию через ткань. Но этого было мало. Слишком мало. Одежда казалась непроницаемой преградой между двумя реальностями — той, где существовал весь мир, и той, где существовали только они.

Он начал расстегивать пуговицы на ее блузке медленно, с той же болезненной нежностью, заглядывая ей в глаза, будто ища разрешения или запрета. И она медленно кивнула... Когда ткань соскользнула с ее плеч, он замер, и в его взгляде вспыхнуло такое обнаженное восхищение и боль, что у нее перехватило дыхание. Он не набросился на нее. Он опустился на колени прямо на прохладный песок и, обняв ее за талию, прижался губами к её животу. Каждое прикосновение было клятвой, клятвой его любви.

Полина, теряя голову, запустила пальцы в его волосы. Все ее «планы», вся ложь, весь стыд — все это сгорало в огне этого невероятного, нежного единения. Они падали в эту пустоту вместе, где не было ни имен, ни обмана, не было брата и подруги, а были только он, она, и костер, освещающий их падение.

Никто не говорил ни слова. Говорили их тела, их дыхание, их сердца. Он понял, что не просто обладал ею -- он прикоснулся к тайне... И она поняла, что отдала ему не просто своё тело, а распахнула ему дверь в свою душу.