Двойное приключение

Глава 37

Форель, бьющаяся в садках, сверкала на солнце чешуей цвета неспелого лимона и розового кварца. Процесс выбора затянулся — не из-за сложности, а потому что оба невольно тянули время. Соня с преувеличенной серьезностью эксперта осматривала жабры (ярко-красные) и глаза (прозрачные), а Слава наблюдал за ней, за тем, как она прикусывает нижнюю губу, он видел, как под тонкой кожей её виска бьётся жилка. Он сделал глубокий, почти болезненный вдох, пытаясь вернуть себе контроль.

В конце концов, выбрав три самых крупных, упитанных рыбины, которые упаковали в сумку-холодильник, они почувствовали зверский аппетит.

— А ведь нам еще обратно ехать, — сказала Соня, бросая взгляд на деревянную террасу с видом на озеро, где стояли столики и слышался соблазнительный запах жареного на углях. — Подкрепиться бы...

—Рациональное предложение, — сразу согласился Слава. — Изучим местную кухню. Для контроля качества, раз уж мы такие ответственные поставщики.

Они выбрали не столик на террасе, а одну из деревянных беседок на самом краю участка, в нескольких шагах от леса. Здесь было совсем тихо, только шелест листьев и далекий плеск воды. Их уединение было почти абсолютным.

Официант принес меню и воду с лимоном. Пока выбирали, смеялись над названиями блюд вроде «Чибрики с форелью» или «Форель по-фиордовски». Заказали уху на двоих, две запеченные на углях форели с овощами и свежий хлеб.

Когда официант скрылся, между ними снова повисла та самая тягучая, сладкая пауза. Шум леса казался оглушительным на фоне их молчания. Слава медленно вращал стакан с водой, собираясь с мыслями. Вопрос, который жёг его изнутри, больше нельзя было держать за зубами. Слишком многое зависело от ответа.

— Соня, — начал он, не поднимая глаз на стакан. — Можно спросить о чем-то... не совсем деловом?

Она почувствовала, как все внутри сжалось в ожидании. — Спрашивай.

— Павел. Это... серьезно? Твои с ним отношения?

Соня вздохнула. Не из раздражения, а с облегчением. Пора было называть вещи своими именами.

— Паша — замечательный человек, — сказала она искренне. — Добрый, надежный, честный. Но... — она сделала паузу, подбирая слова. — Для меня он больше как друг. Очень хороший друг. В нем нет... той искры. Того безумия. Он не вызывает этих самых пресловутых «бабочек в животе». И я думаю, когда я вернусь в город, нам нужно будет честно поговорить и расстаться. Так будет правильно по отношению к нему.

Слова падали, как камни в тихую воду, создавая круги на поверхности тишины. Слава поднял на нее взгляд. В его зеленых глазах бушевал ураган надежды и чего-то еще — дерзкого, требовательного.

— А я? — спросил он тихо, но так, что каждое слово прозвучало громче любого крика. — Я вызываю у тебя этих бабочек?

Она не отвела глаз. Не стала шутить или увиливать. Прямота вопроса требовала прямоты ответа.

— Да, — выдохнула она, и это было похоже на признание. — Вызываешь. С того самого вечера в дверном проеме. И с того момента, как ты нес меня на руках. И сейчас, вот в этой самой беседке. Да.

Этого было достаточно. Больше не нужно было слов.

Он встал так резко, что скамья зашаталась. Сделал два шага, наклонился, и его ладони легли на ее щеки, влажные от прохладного стакана. Он смотрел ей в глаза, будто ища последнее подтверждение, последний запрет. Но его не было.

Их губы встретились.

Это был не осторожный, вопросительный поцелуй. Это было извержение. Взрыв всего, что копилось днями: украденных взглядов, нечаянных прикосновений, ночных снов и дневного напряжения. Его губы были твердыми и властными, но в них была и жажда, и вопрос. Ее ответ был немедленным и пламенным. Она вцепилась пальцами в его футболку, притягивая ближе, теряя всякое ощущение времени и места. Остался только вкус его губ, запах его кожи, смешанный с запахом леса и озера, гул в собственных ушах. Бабочки в животе взметнулись вихрем, превратившись в бурю. Она забыла, где находится, кто она, все, кроме этого момента, кроме этого мужчины, целующего ее так, будто хотел завладеть самой ее душой.

Их прервал вежливый кашель и громкий, неловкий стук подноса о деревянный стол.

Они отпрянули друг от друга, как обожженные. Перед беседкой, красный как рак, стоял молодой официант с огромным подносом в руках.

— Ваш заказ... — пробормотал он, глядя куда-то в небо. — Простите, что помешал... Куда поставить?

Соня, вся пылающая, опустила голову, прикрывая лицо рукой. Слава, стараясь сохранить остатки самообладания, жестом показал на стол.

— Сюда, пожалуйста. Спасибо.

Официант, стараясь смотреть только на тарелки, расставил все с невероятной скоростью и исчез, бормоча что-то о том, что соусы уже на столе.

В беседке воцарилась гробовая тишина, нарушаемая только их прерывистым дыханием и запахом дымящейся ухи. Они сидели, не глядя друг на друга, а поцелуй все еще горел на их губах, как клеймо. Потрясающая, ослепительная реальность только что произошедшего столкнулась с нелепой реальностью остывающего обеда.

Слава первым нарушил молчание. Его голос был хриплым.

— Значит... с бабочками все в порядке?

Соня подняла на него глаза. В ее серо-голубых глазах смешались смущение, восторг и паника. Но уголки ее губ дрогнули в едва уловимой улыбке.

— Кажется, они только что устроили ураган пятой категории.

— Ураган, — повторил он, и на его лице тоже появилась медленная, победоносная улыбка. — Мне нравится это слово.

Они снова замолчали, но теперь тишина была другой. Наэлектризованной, но уже не неловкой. Они пережили землетрясение. А теперь им предстояло разобраться, что строить на его руинах. И для начала — как съесть эту остывающую форель, когда все мысли только об одном: о том, чтобы повторить то, на чём их так грубо прервали.