Двойное замыкание. Магическая погрешность попаданки

1.

На улице нарастал оживлённый шум. Отчётливо слышался гул разговоров, ржание лошадей и топот множества ног. Тут такое не в диковинку, ведь я живу на постоялом дворе, что находится между столицей и большим соседним городом – Тазалем. Только сейчас у нас мест нет, все номера забиты под завязку. Готовимся к празднику – Дню Единения. Гости едут в столицу.

Мой опекун Лука – хозяин постоялого двора сам расторопно выскочил навстречу важным гостям. А это что-то да значило.

– Что происходит? – спросила у отражения в зеркале. Маленький осколок показывал девочку лет двенадцати, со спутанными русыми волосами и веснушками на загорелом лице.

Никак к себе новой не привыкну.

Я закусила губу, слушая шум со двора. Оставаться в своей каморке под крышей было безопаснее – но любопытство грызло, как голодная мышь. Внизу явно происходило что-то важное... но стоит ли рисковать?

Супруга Луки, несравненная Жаля, по совместительству моя опекунша – толстая тётка с безмерными телесами и препоганым характером командовала на кухне. Оттуда слышались её указания.

На вотчину поварихи Хионии, меня не пускали. Её массивное тело, обтянутое давно вышедшим из моды платьем, занимало полкухни, а визгливый голос резал уши чаще, чем ножи мясников.

Ела я в своей комнате. Скромную, но сытную еду приносила и уносила на подносе сама. Не могу сказать, что я голодала, но есть почему-то хотелось всегда. Так что разнюхать ситуацию там не получится. Я уже обдумывала, у кого бы узнать подробности, как услышала надрывный зов.

– Нéкрас! – пронзительный крик моей опекунши пробился сквозь закрытую дверь комнаты, – спускайся сюда, несносный мальчишка, где тебя носит?

Ха, мальчишке уже тридцать один год, – фыркнула я, напяливая котту, благо та была без шнуровок и пуговиц. Обулась в подобие чешек, которые сшила сама, но их приходилось прятать от опекунов, благо длинное платье скрывало всё. За такое своеволие хозяева могли пройтись и розгами по спине. Положено носить чопины – носи, а то, что в них ходить невозможно, а работать так и подавно, никого не волновало. Все же ходят.

Понеслась вниз по старой шатающейся лестнице, перепрыгивая через потрёпанные жизнью ступеньки, в желании узнать, чего там маменька орёт не свойственными ей интонациями. Вообще-то, Жаля всегда орёт, но сейчас как-то тревожно, что ли. Явно что-то происходит.

Перед последним поворотом остановилась, перевесилась через перила и замерла.

Обычно просторная трапезная выглядела маленькой от заполнивших её хранителей правопорядка. Лавки и столы отброшены в стороны, словно детские стульчики.

Эйнштейн отдыхает! – мысленно поразилась я. – Эти доспехи сверкают, как хищная новогодняя гирлянда.

В середине общей зоны стоял мой опекун и растерянными глазами смотрел на свою супругу. Этот грозный и сварливый мужик сдулся в один миг, когда узнал, зачем приехали воины королевы. Пятеро солдат, окружили Луку и Жалю, как преступников.

– Хозяев «Золотой середины» Луку и Жалю, велено доставить во дворец к королеве, – громко и помпезно читал указ нагловатый типчик моему так называемому брату Нéкрасу.

– Это арест? – уточнил тот.

– Пока нет, – ответил ему сквозь зубы командир сопроводительной команды. – Господам разрешено взять свою повозку и кучера. А во дворце разберутся, что делать дальше. Домой отправят или ждать заставят.

– Да, вы не переживайте, – оскалился другой охранник, поглаживая рыжие усы, – кучер так или иначе вернётся. – И они заржали.

Наглые и хамоватые, наделённые властью, они были глухи к переживаниям обычного народа. Такие наглецы раздражают до скрипа зубов, до тошноты пустого желудка. Можно подумать тут все за кучера переживают. Знаем мы, что те, кто попадал во дворец, вырваться могли только чудом. Но что опекуны сделали такого? Про королеву Виарану ходило много разных слухов, – один ужаснее другого.

– А что со мной и таверной? – спросил севшим голосом Нéкрас.

– Про вас приказа не поступало, на счёт постоялого двора тоже. Пусть работает, – смилостивился грубиян.

А мне стало не по себе. Опекунов жалко, но дело не в этом: остаться вдвоём, посетители не в счёт, с неадекватным "братцем", в таверне, мне не очень-то хотелось. Вернее, не хотелось совсем. Может, он про меня и не вспомнит? А у меня ведь есть дела поважнее: я собиралась украсить помещение трапезной.

В этом мире ничего особенного из материалов и нет. Фантазии негде разбежаться. Хотя, возможно, это и не так. Дальше своего постоялого двора я ведь не выходила. Едва по деревне могла прогуляться.

Попала я в Альтерию девять дней назад. Два дня лежала пластом, не понимая, где я и что со мной. Когда пообвыклась, чтобы не сойти с ума, попыталась заняться любимым делом: на Земле я училась на биохимика. Обожала исследовать всякие камни, выращивать кристаллы. У меня в лаборатории целая полка под них отведена. А в быту любила любого рода дизайн. А здесь – тоска зелёная: ни проволоки, ни красок. В своём мире я даже кристаллы выращивала таких очертаний, что профессора диву давались. Но здесь… моим рукам нашли другое применение.

В горле внезапно встал ком, и я резко зажмурилась, но горячие капли уже катились по щекам. Этот проклятый мир, эта жалкая каморка под крышей, эти вечные унижения... Почему именно я? За какие грехи?

Руки сами сжались в кулаки. Да, в том мире я была не ангелом: от подруг отвернулась, когда Алина увела Сашку – моего парня. "Стерва" – шептались за моей спиной. "Бессердечная эгоистка". Пусть. Зато никто не видел, как я рыдала ночами в подушку, как рвала общие фотографии, как потом месяц не могла заставить себя выйти из дома.

Папа... Господи, папа... Он один знал меня настоящую. Банкир с миллионами, а со мной – просто отец, который приносил в мою тёмную комнату чашку чая. "Солнышко мое", – называл он меня, даже когда я орала на него и хлопала дверьми. После маминого исчезновения он словно пытался любить за двоих, слепо, безрассудно...